Поступают и неожиданные предложения. Пишет мне бывший московский сосед, биолог и хозяин продуктового магазинчика, теперь, как оказалось, живущий на Сахалине: “Вы рано или поздно признаете тщету своих усилий и отправитесь лечить эфиопов или филиппинцев – они будут куда благодарнее за то, что Вы для них сделаете. Я подолгу жил в обеих странах, они населены замечательными людьми”.
“Непасхальная радость” – слово возникло почти сразу – не радость встречи или обретения дара, прикосновения к высшему. То же, вероятно, чувствовал Наполеон при вступлении в пустую Москву. Отсутствие сопротивления: как нож в масло, даже не в сливочное – в подсолнечное. Рука, наносящая удар или протянутая для рукопожатия, остается висеть в пустоте.
В пятницу, на следующий день после разговора со Значительным лицом, после отъезда журналистов и прекращения звонков пустота стала пугающей. Ключей от кабинета Главврача нам никто не принес, сотрудницам раздали черно-белые копии поздравительных открыток (с Восьмым марта) за подписью Городничего, сам поздравитель отъехал в неизвестном направлении. Официальных объявлений об отставках не последовало (“Звоните после праздников”), стало ясно, что братья меч не отдадут, а того гляди объявят меня сумасшедшим и принудительно госпитализируют – в “Бушмановку”, областную психиатрическую больницу: у доктора приступ шизофрении или чего там еще, разберутся. В этом состоянии он встречается с президентами и с министрами, созывает журналистов, снимает чиновников.
Но вот удалось получить факс (с трудом – 7 марта, короткий рабочий день) – ответ Значительного лица Правительственной газете, и стало полегче, в “Бушмановку” не увезут. Наступило настоящее – пугающая пустота – то, в чем мы живем сейчас.
Пустота материализуется, и из нее выступают фигуры: несколько деловых людей, очень средних, и духовный вождь нашего города, конфидентка Городничего, с ней мы знакомы давно. Она владеет несколькими заведениями, на полках у нее вероучительные книги соседствуют с “Бухгалтерским учетом” и “Законом о местном самоуправлении”. Конфидентка пережила большие несчастья, у нее приятные манеры, ангельский голос, она активно пользуется духовной феней: наша история “искушает” ее, “мешает смиряться”. “Бога вы не боитесь”, – говорю ей. И правда, не боится, считает Его обязанным себе за мучения – за прочитывание духовной литературы, выстаивание часами в церкви, соблюдение постов. Запас зла в Конфидентке поразителен. Именно она придумала про то, что мы ставим опыты на людях, используем запрещенные препараты и репетируем оранжевую революцию (“читала про технологии”). Помогли и журналисты. Наши недруги, вероятно, не помнят “Бесов”, даже если читали, а журналисты должны помнить: молодые люди явились в тихий провинциальный город, чтобы его взорвать. Тут и благотворительные балы, и начальственные дамы, и фанфарон-литератор, и даже аристократ – наш Благодетель (“Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен”).
О нас говорят по телевизору: палата – номер шесть, народ – безмолвствует, суд – Басманный. Проще пройти мимо интересного: Главврач уже дважды судилась с Городничим и выиграла оба раза, местные жители написали письмо в защиту больницы и собирают под ним подписи. Такая вот партийная пресса – в нашем случае много хуже Правительственной газеты. Нас сравнивают то с Соросом, то с ЮКОСом – какой материал для нападок! Об этом есть в “Иване Денисовиче”: “Но уже после войны английский адмирал, черт его дернул, прислал мне памятный подарок. «В знак благодарности». Удивляюсь и проклинаю!..”
Известно: если миллион обезьянок посадить за пишущие машинки, у одной из них когда-нибудь получится шедевр. У обезьянок есть преимущество: они нажимают на клавиши случайным образом. “Что же, мне во всем разбираться?!” – восклицает девушка-журналист. Ну да, если собираешься писать
Много глупостей сказано про то, что с нами происходит, хотя дело-то простое. Мы сражаемся не с “силами зла” вообще, не с “чиновничьим произволом” – только с теми, кто нам мешает работать. За что мы боремся? – за восстановление на работе Главврача. Она дает нам делать то, чего нам хочется – больных лечить. Нет тут политики и почти что нет экономики. Есть начальство: им нельзя говорить “нет”, а она сказала. Почему они как будто бы не боятся? – а они боятся, очень боятся, но борются за то же, за что и мы: за право жить своей жизнью. Полем битвы стала больница, это их Бородино – деревенька, ничего не значащая ни для кого, кроме нас, обитателей этого самого Бородина.
