“Никогда не входите в положение начальства”, – так, со слов матери, ей советовал директор большого московского института, где она работала. Директор послужил прототипом для солженицынского персонажа – полковника Яконова (начальник шарашки). Ни при нем, ни потом матери так ни разу и не пришлось сходить на овощебазу и на другие общественные работы, даже заведуя лабораторией, и это не имело последствий. “Не хочу”, – вот и всё.
Тетки (водоканал, электросети, горгаз), дачники, иностранцы, таджики (“Хозяин, работа есть?”), художники, живущие на два дома – N. и Москва, а то и Париж, предприниматели, местная техническая интеллигенция (Космический институт) – в каждой группе своя иерархия, свои сословия, иногда представленные всего несколькими людьми. Тут же – дно, совсем рядом: санитарка, которую муж регулярно бьет по лицу (вернулся недавно из мест заключения), одинокая женщина из Молдавии, которая будет рада, если позволить ей прийти убирать с ее пятилетней девочкой – обычно не разрешают, и девочка по целым дням остается одна. В этом кругу, где борются за физическое существование, живут без водопровода и даже без электричества (“у вас есть права” и так далее), где на кухне может стоять унитаз и им пользуются – друзья видели, заходили в квартиры подписи собирать, – и здесь происходят поразительные истории.
Володя Ш. был досрочно отпущен в больницу города N. из тюрьмы – умирать (“лечение по месту жительства”). Из своих сорока двух лет – в это сложно поверить – просидел в общей сложности двадцать шесть, восемью сроками (ходками). На вопрос, соответствует ли это действительности, начальник полиции, частый посетитель больницы – по службе и как пациент, сказал: “Любят они накручивать. Но лет девятнадцать – наверное… ” В последний раз – по заявлению родной сестры, Володя стащил у нее что-то из мебели. (Есть ли в Москве отделения, где лечатся и начальник полиции, и те, кого он посадил?)
Завезли Володю прямо из лифта в Большой кардиологический кабинет и нашли у него пороки аортального и митрального клапанов. В больнице он вел себя настороженно, был подвержен коротким приступам ярости: врачи – люди в форме, Володя их никогда не любил. Но таблетки пил аккуратно, перестал задыхаться, и отеки сошли. А потом он уехал в Москву для замены клапанов – это был единственный способ радикально ему помочь.
Володю оперировал отец Георгий – генерал-полковник, профессор и академик РАН, священник Украинской православной церкви (УПЦ МП), ответчик по делу о нанопыли в Доме на набережной, бывший федеральный министр, начальник военной медакадемии имени Кирова, много чего еще, много ярких подробностей: в возглавляемом им институте, как говорят, установлен порядок исповедей директору. “Не боись. От меня, если что, – прямиком на небо”, – так, по словам Володи, отец Георгий напутствовал его перед тем, как дали наркоз. Но пошло все как надо – поставили два механических клапана, и вот уже трезвый, порозовевший, исполненный благодарности Володя возвращается в ТУ.:
– Могу для вас сделать все что хотите.
Что, например?
– Кому-нибудь в морду дать.
Сейчас вроде некому.
– Могу отсидеть за вас срок.
Ого! Значит, если украсть корову или гуся или разбить витрину кафе (его называют сталинским – из-за портрета Рябого, который они повесили), то твое преступление Володя возьмет на себя.
Умер он через несколько месяцев, но напоследок судьба ему улыбнулась опять. Володя устроился при похоронной службе – забирать умерших на дому, и однажды, вывозя из квартиры покойника, познакомился с женщиной, только что ставшей вдовой. Они приглянулись друг другу, вскоре подали заявление в ЗАГС. Хоть и предупреждали Володю, что комбинировать варфарин (средство против закупорки клапанов) с алкоголем смертельно опасно, но как на собственной свадьбе не погулять? – он не смог отказать себе в удовольствии. Так закончилась его жизнь – обширным инсультом, кровоизлиянием в мозг.
Относительному благополучию своему – культурному, медицинскому, архитектурному – город
Дети играют в “фифок”, в московских тетенек. Кидаются на солнечное пятно на полу: “Солярий! Солярий!” “Фифки” встречаются среди всех возрастов:
– Я думаю, вам следует это знать, – вздыхает москвичка восьмидесяти с чем-то лет. – Когда мне было три годика, мои родители страшно поссорились.
Понимает ли она, что находится у врача?
