Умирать-то первым – ему, но
На такую идейность, однако, способны не все.
– Нина Ивановна, вы, значит, жили в Москве. А работали кем?
– О, у меня была лучшая в мире работа. Шлифовальщицей. На часовом заводе имени Кирова. Заходишь в инструментальный цех… – Нина Ивановна зажмуривается. – До сих пор этот запах снится, в мире нет лучше запаха.
– А ушли почему?
– А они зарплату стали задерживать. И ушла. На хер мне эту пыль глотать.
“Из всех вертухаев врачи – лучшие”, говорил Браиловский, однокурсник матери и ее друг, после тюрьмы и ссылки (сидел в начале восьмидесятых за сионистскую деятельность). Комплимент сомнительный, но заслуженный. Российская медицина, как и советская, – часть репрессивной системы: из больницы не отпускают, работать не разрешили, рожать запретили, в операции отказали, состояние тяжелое, температура нормальная, посещение с шести до восьми. Нет, в другую больницу нельзя: транспортировки не вынесет – не спрашивайте почему. Нельзя того и сего – кофе пить, самолетом летать, волноваться нельзя, нагибаться, спать на левом боку, машину водить, поднимать тяжести, в отделение нельзя без бахил. Чего вы хотите? – вы же целый день за компьютером, вам уже шестьдесят (или сто), поздно к врачу пришли, сами во всем виноваты – не совершайте преступлений, и вы не будете сидеть в лагере. Есть распорядки, стандарты, план. Могут и посочувствовать: юной скрипачке, у которой болела спина, тетя-профессор, заслуженный врач, дала хороший совет – держать скрипку в другой руке. Могут, сделав административную гадость, вздохнуть: “Такая у нас страна”.
Мысль, что действовать надо в интересах больного, а не того заведения, где ты работаешь, системы здравоохранения или пользы и славы Отечества, звучит революционнопарадоксально, как заповедь “Любите врагов своих”. Иногда в один день на прием приходят сразу несколько человек, которых совершенно напрасно, без показаний, прооперировали в самых известных лечебных учреждениях страны. Они и видят, что зря подвергались риску, что состояние их не улучшилось, но и не верят, что такое возможно, как не верили люди в двадцатые, тридцатые и так далее, что могут посадить или расстрелять просто так, ни за что, “для освоения квот”.
Пациентка – врач-терапевт из Москвы, приехала за советом: направляют на операцию. Других жалоб нет. У нее – пролапс митрального клапана, довольно тяжелый, но операция пока не нужна. Сама она не хочет разбираться в том, чем больна, и не надо ей отправлять никаких материалов: электронной почтой она не пользуется. Попытки объяснить ситуацию (переднюю створку сложней починить, чем заднюю и т. п.) напрасны:
– Ведь я участковый…
Но терапевт же, не участковый милиционер. Улыбается: операция не нужна – и ладно, у нее отлегло на душе.
Рассказывает: у них в поликлинике все собираются на разрешенный московский митинг – против оптимизации, то есть сокращения врачей, но она не уверена, стоит ли им идти.
Был слух: всех уволят в ближайшую пятницу, собрание назначили. Вроде как надо протестовать. Но потом начальство перенесло собрание, так что пока не уволили. Может, вообще не уволят – зачем тогда этот митинг? А вдруг до начальства дойдет, вдруг покажут по телевизору?
– За тем и ходят на митинги, чтобы дошло до начальства, нет?
Вздыхает:
– Вам легко говорить.
Рассказал хороший товарищ, художник, тоже из города
