Свента полностью

Уговоры не помогли. Что же, еще один “тяготится пребыванием в стационаре” (отличная формула!) – каждый имеет право уйти. Рано, конечно, и суток еще не прошло – риск, и большой, но тут не тюрьма. Провода отцеплены, катетеры извлечены. А перестилать подождите: он скоро придет. И точно, минут через двадцать – звонок:

– Помираю, спустите лифт. – Отвез машину в гараж, вернулся сюда на такси.

У другого мужчины по имени Николай на руке загадочная татуировка: вовва. Что это? Откуда двойная “В”? Кроме нелепостей, ничего не приходит на ум. Спрашивать вряд ли прилично, но любопытство сильней. Загадка решается неожиданно: НОННА – так звали подругу его молодых лет, к ней ревновала жена. Чего не сделаешь ради любви? – снова пришлось потерпеть, несколько черточек наколоть, “Н” заменить на “В”.

В мелькании лиц, характеров, ситуаций протекает больничная и околобольничная жизнь. Пациентов через терапевтическое отделение, включая амбулаторный прием, за время работы в городе N. прошло уже свыше двенадцати тысяч, большинство – по нескольку раз. Забывается все, если не записать: и погорельцы, и уголовник Володя, и шлифовальщица с Первого часового, и набожная кладовщица, и инженер К. (“Гвардия не сдается”, у него таки случился инсульт). Даже дети Джанкоя стали далекой историей, хотя с того дня, как на них собирали, трех лет еще не прошло. Вот и больной – был тут в девятом году – обижается, что его не узнали в лицо:

– Постарели вы, доктор. А я Крымцов. Через “ы”. – Что он имеет в виду?

Человек живет в городе N.: в меру однообразно, но – “подо мной земля, надо мной небо” – уютно, тепло. Есть вещи, которые трогают, есть – которые раздражают. Не нравится политический строй, и не только строй – настроения сограждан, но один и тот же подарок, свободу, дважды не дарят, шансов дождаться решительных перемен мало, это с Брежневым была разница в возрасте почти в шестьдесят лет. Душа, однако, отказывается верить в худшее (возможно, не хватает фантазии), и деваться особенно некуда с беспомощной матерью на руках. И потом, самовоспроизводятся не одни комсомольцы, но и русские интеллигенты – молодые коллеги: они, как посмотришь, уже далеко тебя превзошли. С городом N. все как будто бы ясно. Последующие события заставляют, однако, взглянуть на него с неожиданной стороны.

Код /72.8 по МКБ: “Аневризма других уточненных артерий”. Формулировка абсурдная, но в иных обстоятельствах можно было б сказать – не лишенная красоты.

– Смерть матери – это психическая болезнь минимум на год, – говорил протоиерей Илья Шмаин, учитель и друг. – Как бы ни был готов, ни ждал, в любом возрасте.

Врачи сделали что могли: операция, многократные переливания крови. Четверо суток, очень наполненных – отпала идея, ложная, все контролировать, и счеты – давние, чуть не детские – тоже ушли. Происходили и чудеса, из разряда тех, в которые верят лишь родственники. Кроме главного (победы над смертью), все удалось – большую новость, плохую, сопровождают хорошие, много меньшие.

В Америке на факультетах, где учат писательскому мастерству, студентам дают задание: написать о смерти родителей – десятки тысяч эссе ежегодно, десятки тысяч смертей, десятки тысяч писателей. Дж. Франзен берет легкий тон – рассказывает, как, получив печальную весть, поджарил себе яичницу. Это совершенно неинтересно, все помнят: “Мать умерла сегодня. А может, вчера” (Камю).

Последние годы ее прошли здесь, в городе N., в заново выстроенном ею доме, с сиделками – немолодыми женщинами из республик бывшего СССР. Тяжела зависимость от чужих людей – она бывала с ними резка, говорила им “ты”, это злило, но теперь мгновенно нашло объяснение (идея равенства не работает, когда ты лежишь, беспомощный, а другой стоит), как и немецкий язык, на котором она разговаривала в забытьи: непонимание того, что творится, перемещало ее в Германию, где она жила с одиннадцати до тринадцати лет, вскоре после войны.

Последние слова ее: “Если дадут”, – на предложение успевшего к ней из Москвы священника, отца Константина, принять Дары, еще через час – остановка дыхания. Оповещение знакомых, панихида в кругу нескольких близких людей, ночь и – тайна, куда ни ступишь, о чем ни подумаешь.

Разговоров о смерти – нецеломудренных, имеющих целью спровоцировать жалость, – она не позволяла себе никогда, но быть похороненной, без сомнения, хотела бы тут. Ее чувства к городу были сильными и даже понятными не до конца. Прежде, однако, никого из членов семьи не хоронили в городе N. (прадед завещал развеять прах над рекой), места на кладбище нет.

И вот уже утро нового дня, и надо просить начальника – усатого весельчака, которого назначили в N., когда был известный больничный скандал, – выделить место на старом кладбище, но – нет, такое ему не под силу: требуется постановление депутатской комиссии, какая-то еще ерунда, даже слушать которую нету времени.

Тетки решили дело в пятнадцать минут.

– Пишите: “в установленную ограду”.