Положи наконец винтовку. Нет, он не в силах прервать наблюдение за жизнью – праздничной, праздной, паразитической. Все они – консерваторская братия, мальчики Костики, их папаши, народец, пачкающий стены монастырей, – паразитируют на людях, делом занятых.
А праздник внизу продолжается. На месте брюнетки – девочка толще нее, моложе, и ниже, и тоже черненькая. Брюнетка-штрих. И парень – лохматый, как Рафаэль. Виолончельный футляр свой поставил на тротуар. Руками размахивает, веселое что-то, видно, рассказывает, девочка сгибается от хохота пополам, потом распрямляется, толкает виолончелиста в грудь. Чему они все так радуются? Неужто смешно? Тусуются детки. Всем подавай веселья. Веселья и левых денег. Хоть на виолончели играй, хоть на рояле, хоть пой.
Пора перестать подглядывать за этой бессмысленной жизнью и позвонить туда, где ждут его, – в банк, но происходит ужасная вещь. Изо рта у брюнетки лезет пузырь, бледно-розовый. Парень-виолончелист пробует попасть по нему рукой, девушка уворачивается. А пузырь – растет и растет. Что здесь смешного? – гадость, жвачка, как та, что прилипла к штанам его позавчера. Скоро пузырь займет уже, кажется, весь прицел. Ну же, лопни! И, не желая никому причинить вреда, он нажимает на спусковой крючок.
Здесь далеко от места событий, и ему совершенно не слышно, что происходит – там. Вместо того, чтоб отпрянуть – мало ли, что у стрелка на уме, – недоумки сбились все в одну кучу, сгрудились над жертвой, заслонили ее собой, так что не видно, жива она или нет, размахивают руками, выбегают на проезжую часть, указывают в направлении его переулка. Бараны, стадо.
Постепенно реальность доходит до его сознания. Винтовка не стояла на предохранителе. И в патроннике был патрон. Какая клавиша отменяет последнее действие? Нет такой, отмены не предусмотрено. Скоро за ним придут.
Дорога перегорожена милиционерами. Пропустите же “скорую”! Кажется, вся консерватория повылезала на улицу. Что проку в толпе? Расступитесь, разойдитесь, разгоните машины. Как топорно все делается!
Тем не менее скоро за ним, вероятно, придут. Он и не думает прятаться.
Его будут трогать чужие руки, чужие люди станут говорить ему “ты”. Он вынужден будет им отвечать. Нет, так не будет. Случилось нечто постыдное, необратимое, неустранимое. Не повезло. Надо теперь устранить себя.
Сердце? Где сердце? Не в груди, где-то выше, почти что в горле. Снял ботинок, носок. Так убил себя какой-то известный писатель – большим пальцем ноги. У его винтовки недлинный ствол, он и рукой дотянется. Или петельку накинет на спусковой крючок.
Пора или ждать? Никто не идет. Влезает ногой в ботинок. Окно настежь, он начинает дрожать.
Бумагу, ручку. Компенсацию пострадавшей. Он не знает ни имени, ни фамилии. И даже – убил или не убил, не знает. Огромную компенсацию. Дело – Виктору. Можно не беспокоиться, Виктор все сам возьмет. Что еще? Пишет: несчастный случай.
Никто не идет. Надоело, надо решиться, все надоело. Пора? Сейчас: раз – и нет его. Телефон звонит. Кто? Не смотреть. Пора.
Он никому не хотел сделать ничего плохого.
Интересно, что до последней секунды сохраняется способность соображать.
Теперь тут Виктор, наверху и внизу. С ним проще.
– Все, брат, я теперь твой патрон. – На ты и без этих, без заморочек. – Что имя мое означает, знаешь?
Откуда мне знать? Оказывается – победитель.
– Ладно, проверим твои умственные способности. Кирпич весит один килограмм и полкирпича. Сколько весит кирпич?
– Нормальный полнотелый? – спрашиваю.
– Нормальнее не бывает.
– Четыре кг.
Виктор смеется, он вообще теперь много смеется:
– Почему четыре?
За кого меня держат? Полнотелый кирпич, столько весит. Я же строитель.
Неглубокая старость, самое начало ее – семьдесят, семьдесят пять, живи и живи. Многие из участников нынешнего турнира проживут еще лет пятнадцать, а то и двадцать, но, конечно, не утро жизни – все определилось, сбылось. Им повезло: они обходятся без посторонней помощи, располагают средствами, жизнь удобная, неопасная. Когда-нибудь произойдет решительный проигрыш, всякая жизнь заканчивается поражением, попросту говоря – заканчивается, но это справедливо, необходимо даже, не правда ли? Привычно, во всяком случае. О смерти не говорят в их кругу.
А пока – почему бы не встретиться, не подвигать фигуры? Списывались, договаривались, скидывались на турнир каждый год. Девяносто шестой – Филадельфия, девяносто седьмой – Провиденс, в прошлом, девяносто восьмом, был маленький Вильямстаун на северо-западе Массачусетса: не в последних, прямо скажем, местах великой своей страны – как в песне поется, “пристанища смелых, земли свободных” – собирались пожилые любители шахмат. В этом году пришла очередь Сан-Франциско, один из участников все устроил: пансионат, зал для игры. Вместе в день отдыха выбрались в Симфони-холл, вместе проехались по окрестностям.
