Профработник пришел, оказывается, записаться добровольцем. На него посмотрели с нескрываемым любопытством.
– А семья есть? – спросил кто-то.
– Нет, холостяк. Да все равно ведь возьмут, – добавил он неожиданно и негромко.
Все заулыбались. Герой оказался ненастоящим.
Спор у стола окончился. Я подошел к военному, делая вид, что очень спешу, что мне абсолютно некогда.
– Товарищ военком, – заговорил я как можно убедительней и быстрее, чтобы не дать ему опомниться, – я из Воронежа. Час назад получил телеграмму. Спешно вызывает военкомат. Выехать, как вы знаете, гражданскому лицу нет никакой возможности. Я говорил уже на автобусной станции. Можно сесть в военный автобус, но для этого нужно ваше распоряжение. Вот мой военный билет. Вот паспорт.
Военком смотрит на меня несколько мгновений, потом, не глядя в мой военный билет и не спрашивая телеграммы, которой я, конечно, не получал, пишет что-то на клочке бумаги.
– Фамилия, имя, год рождения.
Я говорю.
– Поезжайте!
– Спасибо, товарищ военком.
На автобусной станции жду недолго. Когда подходит очередной автобус, патруль, пропускающий военных к автобусам, мельком взглянув в протянутую мною бумажку, пропускает меня к открытой двери автобуса.
– Мест нет, все занято, – раздаются оттуда голоса командиров.
– У меня спешное, – говорю я негромко патрулю.
– Из военкомата, спешное! – кричит он в автобус.
Шофер пропускает меня. Мест, действительно, нет, и я усаживаюсь в проходе на свой чемодан.
В Алуште автобус останавливает военный патруль. Лицо лейтенанта, начальника патруля, необычайно сосредоточено. Он заглядывает в автобус, оглядывает командиров внимательным взглядом и останавливается на мне:
– А это кто?
Я молчу, выжидаю.
– Это из военкомата, – говорит ему командир с двумя «шпалами», сидящий у двери. – Из Ялты.
– Ага! – понимающе говорит воинственный лейтенантик. – Можете ехать.
Автобус трогается.
– Как на фронте! – раздается сзади меня полунасмешливый голос.
Действительно, как на фронте. Во время отступления.
Симферополь выглядел оживленнее, чем неделю назад. У магазинов очереди, на улицах группы военных. Вот прошел взвод в новом, видимо, только что одетом, наглаженном обмундировании.
Нестройными голосами, с печальными лицами красноармейцы пели:
В бой за Родину,
В бой за Сталина[262].
В Харькове я делал пересадку. Пробыл у своих друзей два дня. Уже пришли с фронта первые грозные вести: немцы сокрушили линию обороны советских армий и наступают по всему фронту. Советские части частично отступают, частично сдаются в плен. Сведения с фронта быстро проникали глубоко в тыл. Я совершенно ясно помню, как мы с моим другом сидели над картой и обсуждали вопрос о том, когда немцы будут в Харькове. Помнится, что конец августа месяца считали наиболее вероятной датой. Такие тогда были настроения, такая уверенность в скором крушении большевизма.
3-го июля 1941 года Сталин произнес по радио речь, которую с напряженным вниманием слушала вся страна. Прерывающийся голос, бульканье воды, стук зубов о стакан, неожиданное обращение «Братья и сестры». После этой речи Сталина стало ясно: большевизм на краю пропасти, большевики и сам Сталин растерялись. Позже им удалось справиться с положением. Отступление немцев под Москвой в ноябре – декабре[263] явилось поворотным пунктом в войне. Но тогда, в июле и в августе, большевизм был на краю пропасти. В сознании народа рухнул миф о непобедимости большевизма, заколебались и сами большевики, даже самые идейные.
С фронта шли все новые и новые слухи о разгроме целых армий, о сдаче в плен сотен тысяч человек. Сводки Совинформбюро сообщали каждый день о падении крупных городов. Чтобы скрыть размеры поражения, обширность оставленных территорий, Совинформбюро ввело особый термин – «направление».
Я не был на фронте. Всю вторую половину 1941 и первую половину 1942 года я провел в Воронеже. О том, что происходило на фронте, знаю по рассказам очевидцев, офицеров и солдат Красной армии.
Фронт в 1941 году – это особая тема, и в своей работе я на ней не буду останавливаться подробно. Я коснусь фронтовых событий только потому, что они отразились на положении в занятых немцами областях. «Окруженцы», например, т.е. те командиры и красноармейцы, которые попадали в окружение, с одной стороны, пополняли ряды партизан, с другой стороны – шли в села и города, растворялись в среде мирных жителей, доставали документы, начинали работать, многие шли в формирующиеся добровольческие антикоммунистические отделы, в местное самоуправление, становились убежденными антибольшевиками.
Вот рассказ одного из окруженцев, принимавшего активное участие в организации местных самоуправлений и добровольческих частей в Брянском округе.
