Еще один из фактов. Тоже зимой 1942 года стало известно, что в городе открыли церковь, что церковь переполнена молящимися и среди них много молодежи, учащихся школ. Однажды на уроке русского языка моей жены, тоже учительницы, спросили: «Вы знаете, что около Митрофаньевского монастыря церковь открыли? Мы уже были. А вы?» В их словах не было вызова, а только искренний интерес: а как вот учитель отнесется к этому необычайному в советской жизни событию. В том, что ученики уже были в церкви – и не один, а многие! – мы видели не только пробуждение религиозного чувства, которое во многих семьях и не умирало, а опять-таки коллективный антибольшевистский акт.
Да, церковь открыли, но военные, например, посещали ее только в первые дни. А затем стало известно, что в воинских частях командиров негласно предупредили, что посещение церкви может привести к неприятным для них последствиям. Церковь открыли, но агентура НКВД начала распространять слухи о том, что все, кто ходят в церковь, берутся на учет и т.д. И, несмотря на это, церковь была полна! И там были наши ученики!
Открытие церквей восприняли как признак отступления власти перед народом, как предвестник каких-то перемен. На самом деле, начинался так называемый национальный курс политики большевизма, ставивший цель поднять народ на борьбу против немцев и закончившийся вместе с войной. Этот национальный курс политики явился лучшим доказательством банкротства большевистских, коммунистических идей. Банкротство этих идей можно было без труда наблюдать и в школе.
В заключение следует указать на незначительный процент членов партии среди учителей. Это может показаться странным: учитель призван воспитывать борцов за коммунизм – и среди учителей мало членов партии. Но это так. Чтобы не быть голословным, приведу некоторые данные.
1930 год. 5-я школа гор[ода] Орла. Из 18 учителей только один – преподаватель обществоведения, член партии. 2-я школа гор[ода] Орла. В школе нет членов партии. 12-я школа гор[ода] Орла. Только один директор – член партии. В школе около 30 учит[елей].
1940 год. 17-я школа г[орода] Воронежа. Среди 23 учителей только директор член партии. 66-я школа г[орода] Воронежа. Среди примерно 45 учителей только директор – кандидат в члены партии. Две учительницы – комсомолки.
В ряде школ членов партии вообще не было.
Июль-август 1951 г.
Нью-Йорк.
В своей работе я использовал как личные наблюдения, так и собранные мною свидетельства современников, участников событий – работников местных самоуправлений, печати, офицеров и солдат добровольческих антибольшевистских отрядов.
На основании различных свидетельств будет легче сделать наиболее объективные выводы.
Мои личные впечатления и наблюдения относятся не к одному какому-нибудь пункту, не к одному городу или местности, а к обширным территориям средней полосы России и ее западных областей.
Мне пришлось жить и бывать в Воронеже, Курске, Орле, Смоленске, Могилеве, Брянске, Орше, Бобруйске, Бежице, Карачеве, Осиповичах, Брест-Литовске и других городах. Во многих селах Орловской, Брянской, Смоленской, Бобруйской и других областей. В глухих партизанских районах.
Изучение опыта последней войны нужно и для будущих историков, и Западу, и нам самим.
Воронеж. Весна 1941 года. В квартире инженера одного из воронежских заводов, моего знакомого, оживление: только что приехал младший брат, лейтенант Красной армии. Его дивизия, расквартированная в Львове, принимала участие в «освобождении» Западной Украины. Лейтенант бывал в командировках и в Прибалтике.
Естественно, разговор сразу же коснулся международного положения, возможности войны. Кроме меня в комнате не было посторонних. Лейтенант знал о моих дружеских отношениях со старшим братом и поэтому говорил откровенно. Он рассказывал о лихорадочных военных приготовлениях, которые проводились большевиками на западных границах весной 1941 года, о постройке сети укрепленных районов, о сосредоточении войск, снаряжения. Рассказывал о переформировании многих дивизий, о новых танках последних марок, прибывающих в армию. По его словам, Красная армия должна была быть готова к удару по Германии к 1942 году.
– А тогда, – закончил он свое повествование, – в две недели до Берлина докатимся.
Старший брат, все время внимательно слушавший, покачал головой:
– Смотри, Петя, как бы в обратную сторону не покатились. Воевать-то бойцы твои очень хотят?
Спор затянулся до глубокой ночи.
Лейтенант Петя в какой-то мере отражал те настроения, которые были присущи известной части командного состава армии, расквартированной в захваченных частях Польши и в Прибалтике[256]. С одной стороны, в армии появились антисоветские настроения, явившиеся следствием знакомства армии с жизнью за рубежом. Армия увидела, как жили народы Латвии, Эстонии, Литвы, даже небогатой Польши. Сравнение жизни за рубежом с жизнью в нашей стране не могло не вызвать вражды к большевистскому режиму.
