Второе событие – познакомились с настоящим «белым». Бывший морской офицер. Воспитанный, упитанный, вымытый и нестерпимо и по нашим масштабам утрированно вежливый. Как на театре. Рассказывал о работе белой эмиграции против большевиков. Сам он из Риги. Обещал дать мне Шмелева[179] и еще некоторые книги, изданные за границей. Работает переводчиком у немцев. Все как во сне. МЫ и настоящий БЕЛЫЙ ЭМИГРАНТ. Человек из того мира, о котором мы только мечтали. И еще трудно поверить, что где-то есть не светская и не фронтовая, а нормальная человеческая жизнь. И до этой жизни всего ОДИН день пути. Но для нас это так же далеко, как и до Марса.
2. 11. 41. Коля все же пошел в Павловск, несмотря на мои мрачные прогнозы. Он получил плату за кожух и принес полмешка настоящей еды. И его там опять накормили супом. Все же Европа имеет свои моральные минимумы. И честные люди, даже и немцы, не перевелись на свете. А принес он вещи волшебные: КРУПУ, мясные консервы, ТАБАК и хлеб. Крупы много. Ни с чем не сравнимое ощущение полного желудка! Крупы теперь нельзя достать ни за какие деньги и сокровища.
4. 11. 41. С едой все хуже. Того, что нам принес Коля из Павловска, хватит ненадолго. Вылазки на поле за турнепсом и картошкой приходится совсем прекратить. Также и за лошадьми. Вблизи уже все подобрали. Ходить далеко опасно, да и немцы не пускают. Они берут на учет все продукты. А так как у нашего населения никаких продуктов нет, то взяты на учет все огороды […]. Собираем желуди. Но с ними надо уметь обращаться. Я научилась печь прекрасные пряники из желудей с глицерином и корицей. Желуди надо очистить и кипятить, все время меняя воду, до тех пор, пока вода не станет совершенно белой и прозрачной. Таким образом они освобождаются от танина. После кипячения их надо пропустить через мясорубку, прибавить по вкусу глицерина и корицы, смачивать руки в воде и делать лепешечки, которые печь прямо на плите. Никто мне не верит, что это из желудей. У бабушки, матери Н.В., мы нашли в комоде полную большую банку корицы. Почему она у нее оказалась – понять невозможно. А в кладовке у Ершова – литра два глицерина. Вот тебе и пирожные.
Художник Клевер[180], сын знаменитого пейзажиста Клевера[181], съел плохо приготовленную кашу из желудей, отравился танином и у него отнялись ноги. Нужно было молоко. В том дворе, где они живут, живет баба с коровой. Сестра Клевера на коленях просила бабу продать ей молока, но баба отказалась, так как у немцев она может получить продукты, а деньги ей ни к чему. Кто-то из возмущенных соседей позвал проходящего мимо немецкого солдата и рассказал всю историю. Немец немедленно поколотил бабу и приказал ей отдавать весь удой молока в течение недели бесплатно Клеверам. Клеверы брали только столько, сколько нужно, и платили бабе. Нужно было видеть, рассказывали мне, как баба чуть не на коленях ползала перед немцем. Хотя какое право имел немецкий солдат ей приказывать? А солдат ежедневно приходил и проверял, исполняет ли баба его приказание. Ведь вот бывают же на свете такие. Клевер поправился. А бабу я непременно прибила бы своими руками, если бы только знала, что подюжаю. Вот тебе советские Минины и Пожарские. Вот тебе советское воспитание. И каким героем и морально «светлой личностью» выглядит этот немецкий солдат, ВРАГ, по сравнению с этой бабой и ее присными.
6. 11. 41. Начались уже настоящие морозы. Но топлива сколько хочешь. Все полуразрушенные дома можно разбирать на топливо. Но у нас еще много профсоюзных дров. Да здравствует профдвижение!
Вчера переехали во двор в дом Ершова. Здесь у нас две комнаты жилых и две нежилых. У М.Ф. комната побольше. Она ее сразу же облюбовала. Во-первых, потому что она больше, а во-вторых, и это главное, что отапливается она из нашей комнаты. Значит, топить печку в ней и готовить в ней буду я, а не она. Нежилые комнаты заменяют кладовки. И жить можно. А в кладовках мы нуждаемся потому, что при отъезде Н.В. и В.Ф.[182] и еще другие соседи просили нас слезно сохранить их вещи. Мы пообещали и вот теперь таскаем все с места на место, как дураки. И знаем, что все равно все пропадет, но наша интеллигентская мягкотелость не позволяет нам бросить все сразу. Особенно ненавижу я пианино, кот[орое] В.Ф. успела «приобрести» в консерватории и на которое написана нам перед отъездом доверенность распоряжаться. И вот таскаем. Пропади оно все пропадом.
Нашего-то у нас уже почти ничего не осталось, кроме нескольких вещичек, вроде палехских ларчиков. Да еще библиотеки, которая тоже отнимает массу сил при перетаскивании. Но это книги!
Развели уют. Теперь Николай не страдает от жизни в одной комнате с М.Ф., и нет проклятых тряпок, которые служили ширмами в старой комнате. Я нашла в водопроводном колодце немного воды, которая не замерзла потому, что колодец глубокий и закрыт крышкой. Помылись, и я даже немного постирала. Сказала соседям, что есть вода и не надо ползать на животах к пруду. М.Ф. устроила мне сцену – нам не хватит.
