Что ж, именно такие задачи и ставила перед шахтерами группа лидеров КПСС. Не впрямую, конечно. Хотя Горбачев, выступая в те дни по ЦТ, бросил красноречивую реплику: процесс углубляется, давайте вы их – снизу, а мы – сверху… Итак, во время митинга в Стаханове выступали Щадов, Качура и Рябьев. Говорили о том, какие требования выполнимы, какие нет и почему, быстро соглашались, если виновниками называли местных руководителей. Говорил и я, хотя в глубине души удивлялся: к чему все эти оправдания, увещевания, призывы. Нужно решать проблемы, а не болтать. Но нас "сверху" заставляли выступать: кому-то нужно было внушить шахтерам мысль, что они могут вершить судьбами. И они вершили.
…
Надо сказать, что тут шлея попала под хвост истеблишменту забастовочного движения в Кировске: разобиделись стачкомовцы на представителей власти. А причина-то сама по себе была плевая: члены правительственной комиссии задержались где-то на другой площади и не приехали в назначенное время. Вот забастовщики и отказались обсуждать выполнение общих требований. А заместителю премьер-министра огромной страны, надо понимать, не хотелось уходить, ничего не решив. Он предложил обсудить местные требования. А они были до предела просты: уволить начальника милиции, начальника ОРСа, в это время находившегося в отпуске, и других. Когда зачитали списки увольняемых, к микрофону выскочила пьяная женщина и потребовала внести в число неблагонадежных еще одно имя – директора шахтерского профилактория Ивана Пантелеевича Ярошенко Я потом познакомился с этим замечательным человеком, посвятившим двадцать лет своей жизни здоровью шахтеров. Оказывается, Иван Пантелеевич "проштрафился" перед этой дамой тем, что за пьянку выселил ее с кем-то на пару из профилактория.
Но это я узнал потом. А тогда Рябьев, вопреки даже куцым правовым нормам, которые существовали в той системе, ставил на голосование имена, внесенные в "черный" список. И площадь радостно голосовала. А Фисун тут же строчил приказы об увольнении. Потом, правда, все эти люди подали жалобы в прокуратуру, и их восстановили. И все же, разве можно было так, словно катком, по человеческим судьбам?
