— Всё рушится, всё. Плели долго, а разрубят в одночасье. Что делать? Кто надоумит? А и сам хорош — гордеца восхотел проучить, на добро его дерьмовое польстился. За то страдаю сам и дело гублю. Господь, надоумь, вразуми, Господи... Что притих, враг человечий? Хребет изгибать да словеса льстивые говорить ума не надо, за что держу? Беги, исхитрись, выкради! Придумай же что-нибудь, аспид.
Прон втиснулся в угол опочивальни.
— Где мне? Я человек маленький. Вот кабы Хозя Кокос али князь Лукомский, те бы всенепременно...
— Лукомский! Где он? — подпрыгнул Лыко.
— Неподалёку, слышно, в Витебске обретается.
— Там, точно там. Скачи к нему, разобъясни всё без утайки и далее сделай, как он прикажет. Чего разлёгся?
— Помилуй, князь! — взмолился Прон. — Немощен я, не спал, не ел, кровью исхожу, ей-бо.
— Не скули! — взвизгнул Лыко. — И делай, как велено. На собаке раны сами заживают. Беги, пёс!
И пёс побежал. В проворности да выносливости отказать ему было нельзя. Поспал пару часов и снова в бег. Рассказывать обывателю, привычному к спокойному укладу, где побывал Прон за это время, слушать не станет. Поклянёшься — не поверят. А на четвёртые сутки уже чуть ли не под самым Можайском догнал-таки он московский караван. Представился гонцом великолукского наместника, грамоту показал. Страшен стал Прон: лицо распухло, губы запеклись, борода клочьями полезла, одни лишь глаза горят-полыхают. Матвей чуть ли не силком уложил гонца в телегу, на стоянке рану промыл, травой обложил, заставил отлежаться. Но утром тот заспешил снова, и удержать его не было никакой возможности. Что с таким поделаешь? Позлословили насчёт русской неуёмности, пожелали счастливого пути да попросили предупредить в Москве об их скором приходе.
И вот настало 17 октября — прозрачное стылое утро, когда воздух пахнет свежестью и звенит натянутой струной, а постылая осенняя грязь схватывается морозцем и покрывается сверкающим инеем. Это день Осия. Неведом сей библейский пророк русскому мужику, зато знаком тот с тележной осью. Так и сложилась примета: в день Осия телега с осью расстаётся. До весны.
К Матвею с Семёном и тем товарищам, что более четырёх месяцев ходили по чужим землям, пришёл радостный день. За завтраком не лезла в горло надоевшая дорожная еда, хотелось поскорее в путь и бежать к родному дому. К полудню на дороге стало тесно, чувствовалось приближение большого города. И вот наконец мелькнул вдали солнечный зайчик. Потянули шеи, завертели головами, показалось? Нет, вот он, ещё, ещё — и наконец загорелся, заполыхал пламенем золотой купол нового Успенского собора. Разом нарушился привычный порядок следований, москвичи бросились вперёд. Их охотно пропускали, понимая радость возвращения домой. У Занеглименской заставы уткнулись в вооружённый отряд — кони сытые, всадники крепкие, в добротной одежде, сабли и бердыши на солнце блестят — красота после чужеземной унылости, да и только!
— Неужто для нас вырядились? — Семён не смог скрыть гордости.
Старший отряда лихо подскочил к Матвею и широко улыбнулся:
— С прибытием! Приказано тебя и твоих ближних проводить к князю Хованскому.
Слава тебе Господи, приехали!
Хованский был всё тот же: землистое лицо, мало знакомое с солнечным светом, клювом изогнутый нос, смолистая борода да взгляд, не ведающий ни сострадания, ни улыбки. Неизменность тоже может обрадовать того, кто соскучился по дому: не мил, но привычен. Матвей поклонился и начал свой отчёт. Хованский слушал вполуха, то и дело с шумом втягивал воздух, подавляя зевоту. Оживился лишь при упоминании о новгородской грамоте. Матвей предпочёл бы до времени не шуметь о ней, ибо грамота, грозившая нарушить покой великокняжеской семьи, нуждалась в особой проверке.
— Сам проверять станешь или мне доверишь?
Хованский шуток не любил и сам не шутил. Раз так спросил, значит, шибко осерчал. Делать нечего, вытащил Матвей спрятанную на груди новгородскую грамоту, протянул Хованскому. Тот схватил и поднёс к самым глазам, ибо в старости стал видеть совсем плохо. Прочитав, довольно хмыкнул и приказал рассказать, как она оказалась у Матвея.
— А этот, кто новгородца нашёл, верный человек? — спросил он, выслушав рассказ.
— Вернее некуда! — с жаром воскликнул Матвей. — Ручаюсь, как за себя.
— За тебя-то кто поручится? — вздохнул Хованский и приказал привести Семёна.
Тот вошёл, поклонился и встал у двери. Хованский подозвал его поближе и велел рассказать о встрече в лесу. Рассказ не составил и двух десятков слов.
— Где твой нож? — строго спросил Хованский.
— Я его в злодея метнул, кто сумку хотел стащить, а искать не стал: темно было.
— Этот?
— Он, — обрадовался Семён, — нашёлся...
— Он и не терялся, — оборвал его Хованский, — в груди у убиенного посланника торчал.
— Господь с тобой, князь, — растерялся Семён, —то был другой нож, с загнутой рукояткой, да и вытащил его Сцибор из бедняги, вот те крест.
— И поклясться на кресте сможешь?
— Смогу. — Семён засуетился и вытащил золотой тельник.
— Покажь, — подскочил Хованский, — э, да не простой у тебя крест, не наш — латинский.
