Матвея вели длинными сумрачными переходами. За свою долгую службу в сыске он так и не знал толком этого подземного города, занявшего многочисленные кремлёвские подвалы. Часто встречались знакомые, попервости многие останавливались и начинали разговор, но, заметив стражу, умолкали. А в конце пути не останавливался уже никто — новости здесь распространялись быстро. Матвей был не последним человеком в сыске, знавали и то, что к его услугам прибегал сам государь, поэтому недостатка в друзьях никогда не ощущалось. Тем более бросилось в глаза разом выросшее отчуждение. Оставшись один, он с горечью размышлял об обидной недоверчивости тех, с кем много лет работалось рядом, которые более всего знали его и, казалось бы, должны защищать от навета. Почему всё-таки добродетель оказывается слабее порока и падает от первого же удара? Попробуйте объявить в воровской шайке, что среди них находится честный человек. Они только посмеются, всяк примется защищать и вымажет честнягу так, что вздорность объявления станет ясна каждому. А укажи среди честных людей на вора, все охотно поверят и отвернутся от него.
Подобные мысли, однако, не проясняли случившегося. Обвинения основывались не на пустом месте, кто-то искусно сплёл лживую сеть, которую необходимо распутать. Всю ночь он не смыкал глаз, и, когда забрезжил рассвет, истина стала проясняться.
Утром Матвея привели к Хованскому.
— Надумал? — угрюмо спросил тот.
Матвей начал было рассказывать о своих догадках, но Хованский отмахнулся:
— Недосуг мне слушать воровские слова, а правильные, вижу, говорить не желаешь. Придётся, как обещал, силком их из тебя тащить.
И отправили Матвея в пыточный подвал. Здесь ему приходилось бывать нередко, всё было знакомо, даже палач, вечно озабоченный поисками пропитания для своей многочисленной семьи и потому называющий свои жертвы не иначе как кормильцами.
— Я тебя сразу признал, — доверительно шепнул он Матвею, — ты завсегда вон на той лавке сиживал. Ране сидел, теперь полежишь. Я по знакомству розг возьму помягше да угольков пожарче, авось заговоришь.
— Что говорить? Невиновен я.
— А у нас других не бывает, кормилец. Кто виновен, те ниже. Ну давай ручки завяжу, пора на хлеб зарабатывать.
Он уже уложил Матвея на лавку, как вдруг отпустил его и со страхом бухнулся на колени. Матвей поднял голову: перед ним стоял великий князь.
— А ты что не кланяешься или от наших обычаев на чужбине отвык? — спросил Иван Васильевич. — Э, да тебе, верно, руки мешают, ну-ка, развяжи.
Палач бросился выполнять приказ.
Неожиданное появление великого князя объяснялось просто. Нурдавлет, обеспокоенный долгим отсутствием Сцибора, приказал разыскать его, а когда ему сообщили, что тот взят под стражу, поспешил к великому князю с жалобой на беззаконие, чинимое в отношении его слуги. Иван Васильевич не стал откладывать дела и тут же отправился к Хованскому. Узнав, что под стражу взяты также люди, отправленные им в Литву, он огневался: правила требовали, чтобы посланные отчитались прежде всего перед ним. Оправдания Хованского только подлили масла в огонь. Не слушая его, он взялся сам учинить допрос и отправился в пыточный подвал.
— Ну, что скажешь о деле? — спросил великий князь, проходя к столу. Матвею он указал на скамью, как раз на то место, где тот обычно сидел.
— Исполнили мы твоё дело, государь, и татарских властителей за службу привели. А на обратном пути перехватили грамоту, из которой видно, что супротив тебя новая крамола затевается.
Великий князь повернулся к Хованскому:
— А я почему о сём не знаю? Вот что бывает, когда рушится заведённый порядок.
Хованский насупился:
— Лживая эта грамота, врагами твоими писана и подброшена, чтобы великую замятию на нашей земле учинить.
— Какими врагами?
— Королём польским да его слугами. — Хованский кивнул в сторону Матвея.
— Это вот он королевский слуга?
— Он, государь.
Великий князь даже хмыкнул.
— Ну и что скажешь? — посмотрел он на Матвея.
— Я тебе честно служу, государь, но ныне моим словам веры нет.
— Это почему, Хованский?
— Против него поличное, а за него одни слова.
— И дела! Разве не помнишь, какие услуги он нам оказывал и за что к тебе причислен? Своих людей защищать нужно, а ты по первому навету палача приставляешь.
— Дак если он признаваться не хочет.
— В чём?
— В том, что организовал шайку, убил гонца великолукского наместника, отнял у него грамоту и подменил её ложной. Ныне воровство вскрылось, потому что Лыко второго гонца прислал, а в ихних портищах поличное сыскалось.
— Верен ли рассказ? — великий князь повернулся к Матвею.
— Нет, грамота новгородская не ложная, в ней крамола против тебя.
— Как докажешь?
— Прикажи привести Лыкова гонца.
Привели Прона. Его глаза, блестевшие в последние дни, как уголья, при виде государя и вовсе огнём заполыхали. Бросился он на колени да в пол лбом стукнулся, не понарошку, а так, что гул прокатился. Хованский представил ретивца:
— Вот, государь, гонец от князя Лыки. Извещает тебя князь, что Ливония на нас войной идти готовится.
