Он свирепо уставился. На секунду — мертвая точка. Потом повернулся (моя заслуга!), выдернул из-за пояса полотенце и потопал на кухню. По пути что-то еще цедил сквозь зубы.
Во мне внезапная уверенность.
Она смотрела на меня. Изучала как что-то упавшее с небес. За окнами вовсю шпарил дождь. Апрель, скоро Пасха. Мой ход — и моя кинопроба, вроде того. Она опять затянулась и опять пустила дым вверх.
Я сказал:
«Самое лучшее, когда он принесет, не пить. Оставить как есть и уйти».
«Так я и собиралась сделать».
Кофе он принес, но без особой любезности. Половина уже была на блюдце, а когда он брякнул его на стол, выплеснулось еще больше.
Мы встали разом, стулья под нами скрипнули. «Шиллинг», — сказал он и скрестил руки. Она погасила окурок. Я вынул из кармана монету, хлопнул ею по столу. Мы протиснулись мимо него — он врос в пол как дерево. Как вышли на улицу, дождь вдруг кончился, точно наверху повернули кран. В небе просветлело. Можно подумать, это тоже входило в план.
Я все помню — все, Элен. Как она сразу схватила меня под руку. Блеск мокрого тротуара. Пленки бензина на воде в желобах — маленькие извивающиеся радуги. Лужи, которые она обходила, веснушки у нее на запястьях.
Ты, папа, глядишь и не видишь.
Позже я сказал ей:
«Только женщины так курят — дым прямо над собой. Сердитые женщины. Как чайник на огне».
Она посмотрела на меня:
«А ты наблюдательный».
«Работа такая. — Рано или поздно это должно было выйти наружу. — Я полицейский».
Но она не отступилась, не передумала.
А сама была педагогом-стажером. (А я же ненавидел училок!) Но я еще этого не знал.
«В штатском», — уточнил я.
«А то и голышом», — сказала она.
Снаружи опять льет. Шипение дождя. Чайник на огне. Наблюдательный — гляжу и вижу.
Она жила на втором этаже, и в ее комнате к двери шкафа был приклеен плакат. Фотография: мужчина в майке, из широкого рта торчит сигарета, руку поднял, в ней пистолет дулом вверх. Эдакий красавчик-негодяй. Каждый вечер смотрел, как она раздевается.
«Кто это?» — спросил я.
«Жан-Поль Бельмондо».
«Кто он такой?»
Я остался на оба выходных. Еще до того как я ушел, она сняла плакат.
Вот как я познакомился с твоей мамой, Элен. Как тебе мой шоколадный рулет? В комнате с нами был еще один мужчина — француз с пистолетом.
Педагог-стажер. Вот уж не думал — не гадал. Нагота — хороший камуфляж. Последний год учебы. В пасхальные каникулы решила подработать официанткой. Но теперь уже не работает. Пройдет время, и станет директрисой, целой школой будет руководить. Ну а сейчас держит в руке, сложив ее чашечкой, мое мужское хозяйство.
Да, не думал — не гадал. Но не только этого я в ней не увидел. Не увидел и девушку, которая три года назад ушла от родителей. Да, Элен, именно так она поступила — и они отреклись от нее.
Прошли месяцы, прежде чем она мне это рассказала. Может, боялась, что
А она взяла и восстала (тоже мятежница, мама твоя). В семнадцать лет объявила им, что больше в это не верит.
Наглость, отвага. Даже теперь, спустя годы после того как она ушла от меня, я пытаюсь себе это представить. Отважная, своенравная девка. Я и теперь представляю ее себе семнадцатилетней, такой, какой я ее никогда не знал, совершающей свой первый отважный поступок. Как будто стоит наверху, впереди проволока, и она вот-вот на эту проволоку шагнет. А Бог — тот еще выше, гневно смотрит на нее вниз.
Великая специалистка по уходам.
Но я что, действительно этого не знал? Разве я не увидел этого там, «У Марко»? Ушла от Бога. Дальше — компенсация, долгая медленная компенсация. Сначала Жан-Поль Бельмондо, потом я.
Как мы выбираем? Мне полагалось быть в суде. Если бы судья, а за ним сержант не отпустили меня гулять…
В те давние времена мне даже нравилось выступать свидетелем на процессах. Странно — ведь в словах я не был силен. Действие — дело другое. Ведь стоишь там иной раз как дурак и слушаешь, как твои показания разносят в пух и прах. Видишь, как люди выходят сухими из воды. И все же я считал это подспорьем чему-то. Тому, ради чего, собственно, мы стараемся. Казалось бы, всего-навсего слова — но и часть какой-то ткани, системы: право, закон.
Шестьдесят восьмой год. Поженились мы в начале следующего. Мне тогда светила должность детектива-сержанта, она была дипломированной учительницей. Образцовые граждане. Тем не менее ее родители не пришли (я, помнится, был этому рад). Мои, конечно, дело другое.
Джорджи берет в жены учительницу! Он, который так ненавидел школу!
Они стояли бок о бок, взяв друг друга под руку, и, наверно, вспоминали свою свадьбу.
Бюро записей. Гражданская процедура — что еще могло быть? Но с конфетти и цветами. И с фотографиями, конечно. Кто их делал? Известно кто.
На минутку ему пришлось отделиться.
«Улыбочка!»
Как мы выбираем? Мой отец подошел к делу со всей серьезностью — так, во всяком случае, гласит легенда. С серьезностью полицейского. Шел с фотоаппаратом и прочесывал пляж.
