Вот оно. Пришло время казни.
– Прощайте, – сказала она и с поднятой головой выступила вперед.
Их препроводили к зданию бывшей милиции – здание было закрытое, никаких свидетелей. Ализу завели внутрь, Хайку оставили ждать у входа. Мимо прошел служащий юденрата, спросил со страхом:
– Ты что здесь делаешь?
– Да ничего, – ответила Хайка. – Меня собираются казнить.
– Как? За что?
– Они кое-что нашли в нашем бункере.
Парень нес блюдо с яблоками. Хайка лениво протянула руку, взяла одно и откусила. Он смотрел на нее, как на сумасшедшую. Может, она и впрямь рехнулась? Не успела она прожевать, как ее повели внутрь. Она швырнула огрызок на землю и мысленно повторила то, что собиралась сказать в последний момент своей жизни: «Убийцы, настанет и для вас день расплаты. Наша кровь будет отомщена. Ваш конец уже близок».
Она хотела выкрикнуть эти слова, войдя в помещение, которое должно было стать местом ее казни, но оно оказалось безлюдным, некому было ее услышать. Она держала себя в руках ради остальных. Хоть никто ей этого не приказывал, молчала.
Ализа лежала в углу комнаты. Окровавленная. Жестоко избитая. Сломленная.
Теперь Хайка поняла, что и ее будут пытать. Вошли нацисты.
Ей приказали лечь на пол. Последовала команда: забить до смерти. Посыпались удары. Били по всему телу. Безжалостно, свирепо. Потом ей наступили на голову. Она старалась не кричать, чтобы показать им «на что способна
– Скажи, чей это пистолет, и мы оставим тебя в покое!
– Я не знаю! Я не виновата. Мама! Мама!
Наконец они прекратили избивать ее и вернулись к Ализе. «Должно быть, я превратилась в бесчувственное животное, – написала впоследствии Хайка, – потому что я никак не прореагировала». Как она могла закрыть лицо руками, не броситься на тех, кто избивал ее подругу? Но она слишком страдала от боли и испытывала какую-то извращенную острую радость: у нее появилась уверенность, что она сможет выстоять.
Потом они снова переключились на нее. К ней подошел какой-то фашист. «Высокий, тощий, как гончая, – писала она, – со знакомыми глазами ищейки». Хайка ответила ему твердым взглядом. Наверное, именно поэтому он стал бить ее сам. По лицу, по щекам, по глазам. Хлынула кровь. «Еще чуть-чуть, и я бы лишилась глаз». Он обхватил ее за шею своими жилистыми руками и начал душить. Она захрипела. Он ослабил хватку. «Я уже почти понимала, что испытывает человек в момент смерти, – вспоминала она. – Мне всегда было интересно, как начинается предсмертная агония». Но он перестал душить, и ее куда-то повели. Она расслышала слово «Освенцим».
Хайка едва волокла ноги. Увидев их с Ализой, товарищи разрыдались.
Те, у кого были полотенца или рубашки, подстелили их, чтобы девушки могли сесть. Тело Хайки было «твердым, как камень, как эбонит. И таким же черным. Не синим, а именно черным. Я не села, а свернулась калачиком, как кошка, и положила голову на колени Песе». Ни пальто, ни туфель, ни чулок. Было темно и холодно. Солдаты рубили старую мебель на дрова для костра.
Вдруг Цви вскочил на ноги и метнулся прочь так быстро, что Хайка даже не успела проследить за ним.
Он убегал!
Солдаты засуетились. Помчались за ним, начали стрелять. Их командир был в бешенстве.
– За ним! Притащите его живым или мертвым!
Шли минуты. Сердце у Хайки громко стучало. Солдаты вернулись. В темноте рассмотреть их лица было невозможно, но она услышала, как один из них сказал:
– Готово! Я догнал его!
Хайка говорила себе: может, это неправда, может, солдат просто бахвалится, однако в глубине души знала, что Цви мертв. Они потеряли лучшего из них: товарища, настоящего лидера, дорогого друга.
Сестра и брат Цви сидели рядом с ней.
– Что они говорят?
– Не знаю, – солгала Хайка. Она чувствовала страшную пустоту внутри. «Если бы кто-нибудь постучал тогда по мне, раздалось бы эхо», – писала она.
Лежа в темноте, Хайка размышляла о жизнях солдат, о вероятности побега, о том, что будет в Освенциме, и пообещала себе, что она туда не доедет: убежит, выпрыгнет из вагона, застрелится, но не доедет. Позднее, в туалете, она подумывала о том, чтобы пролезть в прачечную и улизнуть, но охранник стоял слишком близко, ей не хватило смелости. Она вспомнила о Цви. Завтра может быть слишком поздно.
Настало утро, и пытки возобновились. Их не кормили. Они просили воды. Тщетно. Проходившие мимо евреи могли бы им передать немного, но они держались подальше и отводили взгляд. И это народ, за который она хотела умереть? А потом она опять-таки поняла: нацисты сделали этих людей такими.
Наконец немец-часовой сжалился над ними и приказал встать. Он дал им воды, а детям из «Атида» немного еды.
Во второй половине дня снова явились нацисты и увели четырех мужчин. Хайка решила, что их будут расстреливать по четверо.
Оказалось – нет. Мужчины вернулись, они что-то несли на руках.
Тело Цви.
Им хотели показать, что ждет любого, кто осмелится бежать.
Сестра Цви завыла. Хайка хотела, чтобы она замолчала, чтобы гордо смотрела им в лицо.
