- Да, умер, давно уж... Рысе тогда и пяти лет не было. Ох, словно и не со мной было... – отмахнулась Фесся. Она давно не плакала по мужу – то ли потому, что уже больше шестнадцати лет была вдовой, то ли оттого, что плохого с тех пор в жизни ее не случалось.
Старший сын весчанки, названный в честь отца Цыкой жил в Макополе, был удачно женат, растил уже двоих сыновей и вообще неплохо жил, работая на купца. Матери он, конечно, мало помогал, зато приезжал всегда с гостинцами для неё и сестры, а лучшим подарком Фесся считала то, что её внуки-погодки здоровы и сыты, а невестка ласкова и к своему мужу и к свекрови.
Дочка у Фесси замуж долго не выходила и даже, как мать в своё время, работала на хуторах, а в прошлом году просватали и её, как раз-таки за молодого парня с ближнего хутора, наследника большого, не менее, чем в своё время у Сурка, хозяйства, и свадьбу собирались играть по первому теплу.
– Плохо, конечно, одной-то будет, – вздохнула женщина, – Ну да ничего, переживу. Главное, чтоб дочка счастливая была! А я уж как-нибудь... Да и рядом тут все, соскучиться не успеешь...
Рыска лишь согласно кивала.
– Да, да... Пусть женятся. Невеста хороша, как ты в своё время, – повторяла она.
– И не говори, – махнула рукой Фесся и потянулась за бутылём с ледяным вином, затем плеснула в глиняные кружки, – Давай, подруга, давно не видела тебя!
Женщины выпили вина. Фесся немного поела квашеной капусты, Рыска не стала ни пить, ни есть. Она вообще не притронулась к еде за весь вечер.
– А у тебя как? Вы, путники, говорят, семьёй не обрастаете. Дети-то хоть есть?
Рыска усмехнулась.
– Чем путники не люди? – спросила, словно сама себя, – Конечно, есть. Трое родных, двое приемных. Всё как и у других, – ответила она.
– И где же они? – не поняла Фесся.
– Кто где... – вздохнула Рыска, глядя в тёмное окно.
Жаль, подумалось ей, она ведь их больше, скорее всего, не увидит... Как и всех остальных.
– А что с волосами-то твоими? – заглянув ей в глаза и нахмурившись, спросила Фесся.
Рыска улыбнулась.
– Поседела, – просто сказала она.
Весчанка лишь головой покачала, не представляя, отчего можно так поседеть – из чёрной стать белой!
– А вот... дети, говоришь, есть... А муж? Кольцо, вижу, на пальце...
Рыска вздохнула тяжело, горестно, погладила взобравшегося на плечо крыса и, заметив неудовольствие подруги, ссадила его на свои колени.
– Есть... – уронила она, – Вот только, где он?.. Я не знаю...
*
Арбалетный болт вонзился между рёбер, а она не почувствовала боли. Перед глазами почему-то встала та ночь в шатре господина Хаскиля, когда она спасла Таша...
А потом всё исчезло. Просто стало темно и холодно.
Боль пришла намного позже, когда она начала хоть что-то соображать. Она разрасталась при каждом вздохе, не давала говорить и вообще жить. Она заполнила весь мир, вытеснила собой всё остальное, даже саму жизнь... А Рыска всё боролась: и с болью, и со страхом, и с темнотой. Она была уверена, что должна жить. Почему-то должна – и всё.
Если бы она тогда знала...
Боль стала отступать постепенно. Сначала она покидала на пару лучин, потом на полдня... Ничего сказать по-прежнему было невозможно. Зато она стала понимать, что происходит вокруг.
Первым, кого она смогла отличить от тьмы и боли, был её учитель. Рыске даже на некоторое время показалось, что она просто уснула в своей комнате, в общежитии Пристани, забыв закрыть дверь, а он зашёл к ней в гости после занятий... Но всё оказалось не так.
Закашлявшись с кровью, она опять не смогла сказать ни слова, и Крысолов дал ей бумагу и уголёк. Первый её вопрос был об Альке: где он?
Старый путник прочитал написанные дрожащей рукой каракули, вернее, бросил один лишь взгляд на них.
– Не знаю, доча... Никто не знает, – уронил он.
Рыска помнила лишь как из лёгких исчез сразу весь воздух, а потолок опять поплыл перед глазами.
Много позже, ближе к весне, когда закончилась война, а сама она вполне выздоровела, Рыска смогла разузнать о судьбе каждого.
Оказалось, все живы и здоровы – чем не повод для радости?
Учитель поправился довольно быстро благодаря заботе хозяев дома, в котором его оставили.
Любимый сын, вместе с товарищами даже навещал её в лазарете. Ни он, ни его друзья-близнецы не были ранены, зато все трое очень возмужали: это нельзя было не признать.
– Я, наверное, в армии останусь, мам, – сказал Альк, хмурясь, как отец, – Ну её, вашу Пристань, ещё в крысу превращусь...
Рыска лишь плечами пожала. Неволить сына у неё никогда и в мыслях не было, тем более, в таком. Да и не было ничего такого уж прекрасного в путничьей жизни – это она знала как никто другой.
– Решай сам, сынок, – только и сказала она, – Какой бы путь ты ни выбрал, моё отношение к тебе не изменится.
