— Чистое от записи и наблюдение помещение, — уведомил я главу арбитров. — В нём должно быть три ложа с кандалами. Этих троих туда, — кинул я три дела дядьке. — И не думай, что ты подумал, — сверкнул я раскаленным золотом глаз на едва заметную гримасу арбитра.
— Слушаюсь, Инквизитор! Дозволите исполнять? — аж вскочил дядька.
— Исполняйте, — кивнул я, прогоняя в голове детали ритуала и свои действия, если все пойдет как обычно.
Ну и действия, если мне повезет, та же прокрутил в голове. Через десять минут явился арбитр и провел меня в потребную комнату, где троица мажоров, прикованных и с ошейниками с символом Астра Астропатики уже были на месте.
— Почему голые? — с некоторым недовольством осведомился я.
— Простите, Инквизитор, норма допроса, неудобство допрашиваемого… — зачастил дядька, но я прервал его взмахом руки.
— Приемлемо, но в случае с этими — излишне, да и не факт что поможет. Арбитр, повторно напоминаю, после закрытия сей двери ни звук, ни образ не должны покинуть эту комнату. Выявив подобное я буду воспринимать совершившее подобное, врагом Империума, — подчеркнул я, начиная проверку сервочерепом .
— Полностью чистая от записывающих и следящих устройств камера, по слову вашему, милостью Императора клянусь! — поимперился арбитр. — А вы…
— Пресвятая Терра, — закатил я глаза. — Нет. Возможное влияние демонов и распространение культа. И знаете арбитры, прочитав о деяниях этого, — ядовито сказал я, окинув рукой мажоров, — воспринимать их людьми нельзя. Не то что желать . Они хуже ксеносов!
— Молю о прощении… — низко склонился Арбитр.
— Прощаю. Оставьте камеру, — отрезал я, ответом на что был скрежет замыкающихся запоров.
Сервочереп не отметил ни камер, ни следильных отверстий, так что я приступил к “ритуалу”. Суть его была довольно проста, напитать гадкую книжонку энергией жертв, после чего обратить её на сосуд для демона. Жалости выродки не вызывали, так что к двум скованным я подошёл с книжкой в руке. Не будучи псайкером, мне пришлось насиловать горло эльдарской тарабарщиной, которая в переводе звучала как “прими жертву”. Цепи на книжке исправно, через ушные отверстия пробили головы двоим, а книжка стала наливаться голубым светом с запахом дождя.
Наконец, я подошел к сосуду для демонхоста. Прям эталон принцесски, равнодушно окинул я взглядом двадцатилетнюю голубоглазую блондинку. Красивая, сучка, но как человек я с трудом удерживался от желания к чёрту свернуть нежную шейку. Инсигнией разомкнул ошейник и вытащил кляп, они были лишними, тут же отклонил направленные в меня лучи и ветер. И услышал, невнятный, захлебывающийся речитатив:
— Господин, смилуйтесь, смилуйтесь, я буду вашей покорной служанкой, только не убивайте-е-е, умоляю-у-у, — ныла сучка, не переставая пытаться взять меня под контроль, что я прервал, вымыв из нее ветер и свет до минимального объема.
— Матери, убивавшие под твоим контролем детей, понимающие, что творят, просили тебя не о том же? — риторически спросил я. — Виновна и подлежишь казни.
Сучка завыла , а я обратил книжку к ней, проскрипев на эльдарском, “объедини”. Книжка выпустила цепочки, неприятно напомнив личинку ксеноса из одного фильма, и, распахнувшись, накрыла лицо и раззявленный в крике рот. И начала “вдавливать” в мычащую жертву знакомые энергии Лагинии , управившись менее чем за минуту. После чего, скрежетнув цепями по доспеху, книжонка зафиксировалась у меня на поясе, сомкнувшись. Видимо, признала “хозяйскую руку”, хмыкнул я, вглядываясь в демонхоста. Последняя, дернулась увидев меня, но через секунду обмякла, очевидно почуяв знакомую энергию. И закатила глаза, видимо проверяя свое состояние и нынешнее вместилище, после чего в удивлении распахнула глаза и зачастила:
— Великий, вы спали меня, мне было так страшно и скучно. А почему вы в теле этого противного человечишки? А почему я в теле? И почему я не испытываю му. упорядоченное должно отторгать меня? И что мне делать? А могу я освободится? а покинуть тело? — протараторила Лагиния.
— Молчи и слушай, — лязгнул я. — Ты помещена в тело, прежде всех других вопросов, ответь: пребудешь ли ты со мной, продолжением моей воли, инструментом? Отринешь ли свою природу, каковой бы она ни была, ради беззаветного служения мне и моей цели, Империума Человечества? Если есть в тебе капля сомнения или нежелания — скажи и будешь освобождена, — несколько не договорил я.
— Великий, я с вами, — аж обиделась(!) суккуба. — А отринуть согласна, — закивала она. — Вот только, почему мне не плохо в теле?
