– Так зачем же тогда в кучу городить бог знает что?
В раздражении (и чтобы слез не видеть) Антон сидя отвернулся от нее. Затем встал, открыл немного форточку. Снова сел. И помолчал. Она также молчала, справляясь с волнением. Окно комнаты выходило на проспект, и стало слышней шумливое движение не улице транспорта.
Люба вздохнула уже обреченно, не переубежденная:
– Ох, хотя бы поскорей закончить все эти наследственные дела после смерти отца. Как это так? Знал, что доживал последние дни, а не оставил даже завещания! После смерти мамы трясся над нажитым; боялся, что обворуют… Я измучалась, издергалась с братцем. Меня угнетает вид протухшего и полусгнившего родительского барахла, над которым мать и отец почему-то от жадности тряслись всю жизнь, сколько помню. Не дай бог перепадет к кому-то…
– Не случайно же, – сказал Антон, – есть официальный медицинский термин-понятие: «синдром Плюшкина» – это свойственно старикам… Куда как понятно! распространенное явление.
– Но вспомни: они нам и на первых порах даже тарелки не дали, мы у соседки занимали. Хороша-то ложка к обеду… И вот теперь Толя из-за этого совсем, чувствую, отошел от меня, как брат, – все хапает, хапает. Как в прорву… Хотя к родителям был холоден… А еще партийный, с ученым званием, общественник. Видеть его не могу, – до того он мелочен, неприятен мне… Не хочу даже встречаться больше с ним: взвиваюсь… Надоело все!
– Да ты, если можешь, не бери ничего, прошу. Нам-то на что? Посуди, свои вещи, книги класть некуда – места не хватает… Хочет он взять – отдай ему все.
– Спасибо, – прочувствованно поблагодарила она. Помягчела. – Обещал позвонить мне ровно в три часа; уже четыре, а звонка еще нет; сегодня мы с ним уже не попадем в эту контору по наследованию, чтобы оформить все документы. Теперь жди, когда он разразится этим звонком…
– Ну, на среду договаривайся, если он позвонит, а то если мы в Эрмитаж собрались завтра: удобно – у Даши нет никаких кружков…
– Так мы насчет завтрашнего? – Уже более успокоилась Люба. – У нее же все-таки театр в одиннадцать.
– Давай и встретимся там, на Невском. Совместим… – Он по прежнему сидел, но повернувшись к ней.
– Ладно, – согласилась она тихо.
– Примерно в час? Я к этому времени сделаю дела в издательстве.
– Да, раньше вряд ли успеется.
– И тогда на месте посмотрим, как будем чувствовать… Я-то выдержу, но вы… смотрите сами… Если не устанете после театра…
Люба крикнула из комнаты:
– Даша, ты попила уже?
– Сейчас, – послышался ее голос из кухни.
– Иди-ка сюда!
Скоро та вошла в комнату, послушно и готовно стала у порога в ожидании. Люба опять строго спросила у нее:
– Вам сказали, в какой театр вы идете?
– В центре города, сказали, – был ее ответ. Она слегка было запнулась.
– Видимо, это – кукольный театр. Ну, утром уточним. Кто вас поведет?
– Вера Павловна.
– Молодая учительница? – опять хмурясь, отрывисто спрашивала Люба.
– Да, молодая, – спешила сразу ответить Даша.
– В какое время спектакль?
– Не знаю. Велели в девять часов придти к школе.
– Значит, кукольный театр.
– Я не знаю.
– Кто из ребят идет?
Даша стала по фамилиям перечислять учеников.
– Что, не все пойдут? Почему?
– Билетов не хватило. А кто… кого в пионеры будут принимать.
– Настя Иванова пойдет?
Настя была Дашиной подружкой.
– Нет.
– Отчего? Она же почти отличница, как и ты. Одна «четверка» в табеле.
– Нам учительница сказала: «Встаньте, кого я назову». И меня назвала.
– Стало быть, с пятерошницами идешь? Как же тебя назвала – «с тройкой»?!
– Не знаю. – Даша нагнула голову.
– А ты не подошла к Вере Федоровне и не спросила, дрянь такая?
– Люба, прекрати! – крикнул Антон. – Мы же только что говорили об этом. И что у тебя за недержание на язык?! – Её ругательный жаргон прямо-таки коробил его. И где только она понабралась его?
– Мама, мама, ты добрая; ты мне даже компотику дала. – Даша к ней подошла и прижалась.
– Подлиза несчастная! – чуть подобрела Люба. – А как называется спектакль?
– Нам тоже не сказали… Ничего: ни какой театр, ни какой спектакль.
– Ну, довольно! Иди, уроки делай. А то на тренировку к семи часам идти… Опоздаешь…
– Подожди чуть, мама… – ластилась к ней Даша.
– Кончай подлизунье свое! Противно мне с тобой! Ты непорядочно со мной поступаешь. Мне ничего не хочется для тебя делать. Ни-че-го! – раскатывался Любин голос.
– Ну, мама, мамочка…
– Мне, наверно, тоже надо ехать в театр, – сказала Люба Антону.
– Пустят ли тебя? – высказал он сомнение.
– Да будут, наверное, свободные билеты. Ведь кто-то наверняка не придет. – И к Даше снова: А Степанова идет?
– Да. – сказала Даша.
– Принеси сюда дневник!
И, как только дочь принесла дневник, мать, открыв его, опять взвилась – увидала, что, начиная с сегодняшнего дня – вторника, он еще не заполнен:
– Да ты, что, Даша?! Да когда ж ты перестанешь обманывать меня? А еще вчера смотрела мультики. Кто – папа разрешил? Я ведь запретила…
– Мамочка, я просто забыла… – говорила Даша.
– Врешь! Фу! Как это неприятно мне, что я, взрослый, умный человек, должна ходить вокруг тебя… и песочить…
– Я сейчас заполню его, мамочка. Давай…
