Но опять и опять ему снился бандитский шабаш, танцующие перед ним уродцы-чурбушки в стальных одеждах, зачумленные, в черных эсэсовских масках, закрывавших их лица, и нацеленные дула их карабинов.
Люди, проснитесь же!
И вот его привела в издательство тревога за человека, а не соблазн возгеройствовать. Отнюдь.
Общая издательская атмосфера здесь в учреждении к счастью для Антона пахнула ушедшим временем. Она была отчасти такой знакомой, постаревшей и уже какой-то тесной для него, его восприятия и вместе с тем заметно изменившейся по лицам – прежним и новым, по их выражениях при встрече с ним. Он точно вырос из своих привычек и представлений, существовавших здесь, почувствовал уже невозможность к их возврату и того, чтобы что-то изменить к лучшему и повлиять на что-то, как бы ни был он решительным и убедительным. И среди работниц производственного отдела он уловил большую настороженность к его внезапному приходу, едва он вошел сюда. Он почувствовал не прежний, открытый, а какой-то недоступно-скрытный настрой, при котором прежние выпускающие, знавшие его, при разговоре с ним отводили глаза в сторону, словно виноватые в чем-то дети. Это что-то значило, не одно их желание не обсуждать ситуацию, и нечто большее. И было ему уже неловко за этих людей, которые не хотели ему открыться честно, как прежде было в их отношениях, и за свое вторжение с желанием их увидеть и поговорить. Был какой-то переворот в умах. Отчего? Он увидел какой-то взыскующий и скорбный взгляд.
И вспомнился ему эпизод, как провожали работницу на пенсию…
Он перебирал сегодня с утра фотографии для отбора на удостоверение, и ему попала на глаза одна фотография, и теперь он вспоминал – в контраст существующему положению.
Все прежнее прошло. Прошел этот дух. Что-то кулуарное возобладало в отношениях людей друг к другу.
Затем Антон, постучав в дверь, заглянул в комнатку-корректорскую и, увидав двух сидевших и уже незнакомых ему девушек, представился им. На что они сказали просто, даже с некоторым интересом:
– Да, мы слышали о Вас. Знаем.
Он присел, чуточку поболтал с ними – светловолосой Галиной и быстроглазой смугловато-чернявой Жанной и из разговора с ними понял, что они были не настроены враждебно к Нине Вадимовне: она их не «зажимала», и вообще они были как бы в стороне от производственных вопросов, и их не трогала «Синекура» – сломавшееся слово в устах Жанны, причем она чуть смутилась, проговорив его, что Антон подумал, не ослышался ли он, но не стал переспрашивать – смущать девушек. Что же это значило?
Он сразу же толкнулся и в дверь бухгалтерии, вошел сюда: с ней он некогда был постоянно связан по производственным и финансовым вопросам и даже воевал по ним (но чаще сотрудничал, находил общий язык). Главбух, грозная властительница рубля, как скала неприступная, Надежда Яковлевна, в темно-вишневом костюме, на вид поседевшая и сдавшая физически, была по-прежнему на своем месте. Зоркая. Ее сотрудницы, несколько человек – прежние, даже обрадовались приходу Кашина – зашевелились за столами, над которым словно ветерок прошелестел – головы встряхнулись.
– Ну, что Антон Васильевич, пожаловали, чтоб Вавилон разрушить? – задала вопрос Надежда Яковлевна.
– Боже упаси! Не претендую на эту роль. Хочу понять строптивых, – сказал Антон.
– Вашего-то первого посланника уже «Синекурой» давно девки кличут.
– Что? Что? – удивился Антон. – Уже, значит, безобразие?
– Есть маленькая мафия – благородная…
– Ну примечательно… Учту, учту… Я вижу: на столе у Вас фотография Елены Яковлевны Белых.
– У нее на прошлой неделе – десятого числа – был день рожденья. Мы встречались.
– О, я – свинюшка, позабыл о ней совсем, не позвонил! Дайте ее телефон… Вот-таки!.. Я просматривал свои фотокарточки, чтобы, может, выбрать для удостоверения журналистского, чтоб не заглядывать в фотоателье…
– Так и у нас Вас могут щелкнуть, Антон Васильевич…
– Верно, не подумал я об этом… И вот я наткнулся на фото с Еленой Яковлевной: на нем то, как провожали ее на пенсию…
– Вот и я вскорости туда же собираюсь. На покой. Хватит собакой быть.
– Ну, не будем же самонапрасничать, Надежда Яковлевна. Я Вас знаю…
– Устала сторожить злато… Вот только отпуск отгуляю.
– Едите куда?
– Зовут в Севастополь. Там сын служил.
– Ну, прекрасно!
– Там климат. Там жара. Там хоть лето есть.
– У меня много крымских этюдов, рисунков. Мы бывали в Херсоне, среди белых развалин города древних греков, что после землетрясения почти весь ушел под воду. Здесь купались – в широкой бухте (прозванной «лягушатником» из-за детей). Здесь любила плавать Даша, дочь. Вот когда плывешь от берега бухты и дно ее понижается, то отчетливо видишь под собой, в иле, следы уходящих вглубь прямоугольных каменных кладок – стены затонувших построек; видишь ярко-зеленые водоросли, плавающих придонных рыбок, рачков, моллюсков, паучков!
– Вы так расписываете.
