– Дочь в Севастополе не вылезала из аквариума, не раз была на Малаховом кургане среди батарей, где служил Лев Толстой. Однажды она, ребенок, в аквариуме, с таким удивлением взглянула на даму, которая войдя в зал с выставленными кораллами, притворно воскликнула: «Ой, держите, держите меня! Сейчас упаду от красоты!» Видишь все это и сразу прощаешь какие-то недоразумения.
– Но у нас не стало авторитетности – он пропал. Отсюда все.
– Я тоже подумал об этом, Надежда Яковлевна. Спасибо! Пойду на разговор.
– Ой ли? Недосуг нашим королям…
– Где тонко, там и рвется, – заключил Антон.
– Известно, – согласилась Надежда Яковлевна. – Не ужились Ваши козыри.
– С утра же я слышал разговор в вагоне (в метро) двух мужчин: «Что, и опять напоролись?» – спросил один. «Да», – сказал с грустью другой. – «Где? Там же?» – «Да». – «Ну, скажи, как получается! Где тонко, там и рвется!» – «Ну, не всегда заклинивает нас. Бывает: и не керосиним. Паиньки такие»…
– Что ж, сейчас время для людей без царя в голове, – сказала Надежда Яковлевна. – А у кого-то ум за разум зашел. И его не видно.
– Избывай постылого, избудешь и милого.
– Так что приходится худословить.
– Антон Васильевич, Вы сказали, что Ваша дочь балетом занималась. Мои внучки в классе смотрели, как танцевала такая балерина-третьеклассница, – у них глазенки были как рубли начищенные. Это ж прелесть! – сказала Ирина Арсентьевна.
И Кашин, повернувшись перед уходом, опять взглянул на фотографию Елены Яковлевны.
III
Опять был жаркий бездождный день. Ниспосланная благодать для ленинградцев.
И вот был еще такой восторг: перед друзьями в родном коллективе издательства предстала Елена Яковлевна Белых – неизменная любовь Махалова и Кашина и еще других поклонников ее, – очень взволнованная, дрожавшая, в кружевной черной блузке и в белой юбке, – право, что школьная выпускница. Хрупкая чрезвычайно женщина, мать двоих взрослых дочерей. Она тут была с приколотым к блузке орденом, полученном ею за участие девчонкой-переводчицей в 1937-1938 гг. в гражданской войне в Испании, – серой медалью на треугольной колодке с треугольной серой звездой и маленькой красной звездочкой в уголке.
– Я уже все вокруг парикмахерские обежала – время позанимала, – приговаривала она в великом нетерпении: – Ну, когда же меня позовут «на ковер» и отпустят наконец?
Сегодня ее провожали на законную пенсию.
Для подарка ее друзья купили 55 красных гвоздик. Махалов привез с дачи роскошный белый букет жасмина. А Кашин приготовил некогда написанный им маслом этюд на Каменном острове – затерянный уголок с застывшей гладью стоячего пруда среди переплетения зарослей. И ладно ложились, когда начались ее проводы, высказанные от души справедливые слова о ней (и ей!) – слова, суть которых сводилась к тому, как всем нам посчастливилось эти годы работать и общаться с такой уютной, обаятельной и молодой в душе женщиной, знающе компетентной и обязательной.
Антон, выйдя из бухгалтерии, пошел навстречу как раз вошедшим в солнечный коридор Нечаевой и Сенину, ныне бригадиру грузчиков, сопровождавшему ее в поездке. Протянул руку Сенину, обыкновенному непричесанному горожанину с мелкими чертами лица, с перебитым пальцем на правой руке: – Привет, Сергей Николаевич. – И сказал: «Я сейчас, Нина Вадимовна. Минутку… Мы поговорим…»
Антону было мило всегда, начиная с мальчишества, с военных лет, когда он пустился в свободное плаванье, приветствовать таких работяг с открытой душой, тех ребят, которые были с ним, что говорится в вечном союзе, на одной линии не только по совместной работе, но и по понятиям. Он помнил, как целая бригада их на четырех грузовиках помогала его семье при переезде в выменянную квартиру при обмене жилья, и Сергей Николаевич тогда помогал. И он всегда чувствовал их уважение к его просьбам. И никогда не терял с ними контакта. Или быстро находил с новыми, другими.
– Что печален? – спросил Антон.
– А вот мать похоронил, – сказал Сергей Николаевич. – Она уже в больнице была плоха.
– Сколько лет ей было?
– Восемьдесят два.
– Моей матери столько же.
– Три смерти в этом году. Мать, а до нее сестру и зятя похоронил. Он с тридцать пятого года. В отпуск собрался. Говорит надоело, не поеду больше в лес за ягодами. Деньги получил. Четыреста с лишним. И вот втроем они (с ребятами). Переходил улицу – автобус переехал…
– Да, молодой. Жаль. Сочувствую.
– А сестра еще моложе… умерла. Секретарем райкома работала. От рака.
– Город – все переживания…
– Так три смерти… у нас…
– Говорят: бог троицу любит. Ну, примите мои сочувствия.
И Антон про себя подумал, что вчера дважды три дела повторял: дважды съездил в «Лениздат» (из-за этого очередь за зеленым горошком перебилась – пришлось вторично ее занимать), и купленная запонка оказалась с браком – пришлось заменять их (для подарка Махалову ко дню рожденья), и…
