Ефим, став свободным графиком, держался как признанный мэтр, не тушевался ни перед кем; он входил в известное объединение плакатистов Ленинграда, имеющим постоянный заказ особенно на ходовые социальные темы, и их напечатанные плакаты в форматные пол-листа регулярно вывешивались в людных местах города. Они были популярны.
Ефим, довольный от состоявшейся встречи, хмыкнул и, здороваясь, крепко пожал руку Антона и забасил прежде него.
Электричку еще не подали к платформе.
– Мне показалось: будто где-то там и Осиновский промелькнул, – сообщил Ефим с некоторым удивлением. – Так плотно кучкуемся друг с другом и на работе, что разлепиться никак не можем…
– Все можем, все может быть, – и Антон уцепился за разговор:
– Фима, в пятницу ты застал ведь позорище с Осиновским? Когда тот, говорят, разошелся – нахамил даже беззащитной девушке-калькулятору…
– А-а, этот эксцесс?! Да-да, посчастливилось мне, – подтвердил Ефим, – присутствовал при сем. Ну, кто чем добывает себе славу. Все средства хороши.
– Безобразная слава для мужика.
– Если человек рисовать-писать не может, а рисуется так… надо же ему…
– Не за счет же нанесения ущерба кому-то. – Антона возмущало в душе то, что Осиновский, как начальник редакционно-художественного отдела, ставший каким-то одержимым монстром, пытался главенствовать во всем, стравливать всех в издательстве, и при неумелости и мягкости характера молодого директора, который все сглаживал, никакой управы на него не было. Оттого он возомнил себя незаменимым специалистом, умелым дизайнером, новаторские книжечки которого шикарно печатаются в Австрии, в ГДР, в Венгрии. – А ваш традиционный актив – совет был? Прошел?
– Да. Но это не обсуждалось. Так… Потявкали чуть… Вообщем лай за сценой был. Наш актив совершенно безактивен в разборках моральных. Мы в плакатах энергичны. Хоть куда патриоты. – Ефим как бы позировал или бравировал отстраненностью оттого, что не стоило его внимания. И уже любезно встретил подошедшего графика Комлева, еще крепкого курчаволосого мужчину:
– Ты, я вижу, уж отметился горячительным? Празднуешь?
– Могу сметь, кореша! – Комлев был хорошим книжным иллюстратором и семьянином, однако позволял себе иной раз и утречком пораньше пропустить рюмочку – другую… для полезного веселия… – Еду на дачу.
– Увы! Вот обычная наша жизнь! – Иливицкий развел артистично руками перед Кашиным.
– Но ведь это нечто иное как оправдательный ей приговор. Вернее – ее вывертам. Твори все, что тебе ни заблагорассудиться. Рассудку вопреки…
– Нет, Антон, каково ты философствуешь! Вечно не согласен…
– С чем же? – друзья при встречах по обыкновению чаще всего дискуссировали обо всем.
– С тем, что человек-то же стадное животное и живет по тем же биологическим законам. Его психику не переделаешь уже. Отсюда – все огрехи. И смешно требовать от него большего. Он запрограммирован так.
– Людей нужно просвещать практически и не прощать зло…
– Но не получается нужное. Ну, допустим, ты – талантливый просветитель, просвещаешь жаждущих, а кто исполняется желанием въявь последовать примером за тобой, как за Христосом?
– Знамо, редко кто. Поколение другое – с разницей в годах наших. Да и я – неверующий. Верую наощупь, когда в руках краски…
– Вот-вот, приятель. – И Ефим посмотрел значительно на Антона, на его стоявший у ног тяжелый карминный этюдник, как бы непонимающе: зачем он ему? Что дает? Какой престиж? – Помнишь, мы мечтали после балета «Лебединое озеро», который шел в Мариинке, и как воспринимали все близко, ранимо? Как, соглашаясь или не соглашаясь, без ненависти, хотя и без любви, но дружелюбно, обсуждали и спорили о значимых знакомых и незнакомых полотнах, которые видели в Эрмитаже и в Русском Музее, и в Академии Художеств? Как часто мы там везде бывали… И куда теперь все ушло?
– Не жалей прошлое, надо принять достойно настоящее, Фима, – только сказал Антон. – Начатое нами в жизнь положится. Но не нам о том судить.
Делить им было нечего. Антон признавал в нем всегда отменного рисовальщика, однако и сам, кроме книг, разрабатывал эскизы и исполнял рабочие оригиналы открыток, которые печатались огромными тиражами по офсету и высокой печатью с фольгой на прессах – новогодние и жанровые, и политические и при продаже которых даже порой возникали очереди покупателей. Его открытки даже Москвой признавались лучшими по графике, что отмечалось в циркулярах комитетчиков, присылаемых в типографии.
Болотного цвета вагоны электрички, перестукивая колесами на стыках рельс, плавно выдвинулись к платформе; пассажиры скопом вошли в них и, довольно разговаривая, расселись по отлакированным скамьям. Рядом с троицей художников, стоявших у выхода, поскольку Антон и Ефим ехали лишь до Лахты (только Игорь – до Тарховки), расположились впятером две шутливые семейные компании, старавшиеся довыговориться.
– Что еще: немощный женился, – во всеуслышание сказал белобрысый мужчина.
И уж пошло совсем прилюдно – театрализованное обсуждение такой новости.
– Что?! – воскликнула миловидная дама. – Этот старый греховодник?
– Да. В семьдесят лет взял в жены двадцатидвухлетнюю диву.
