– Ну, мир умом тронулся, верно. Ума три гумна, да сверху не покрыто.
– Ну, может быть, не мир, а она: говорит, что любит его.
– Как же не любить за деньги.
– Посадить бы его, антихриста, в комнату шестиметровую, не те бы песни он запел, – бросил слова какой-то сердитый вахлак. И только.
Рослый и самоуверенно-громкоголосый Иливицкий пожаловался тут друзьям:
– Нас еще гложут творческие муки. Разве нет? Ведь все фуфло, что мы рисуем. И на что все мы, десятки графиков, уже выработали определенный штамп показа и никак не можем выбраться из него, как ни пытаемся. Ужасно! Какая-то внутренняя трясина в душе. Все увязаешь и увязаешь в ней, непонятной. И исполнения того, что ожидаешь, все нет и нет. А время летит без оглядки.
– Да, все каша, – подтвердил и Антон. – Ничего не нравится, что делаешь.
– Ну, точно, как в «Утраченных иллюзиях» Бальзака. – И Ефим спросил: – Но ты-то хоть еще писательствуешь? Кропишь себе втихую?
– Мало, очень мало что получается из того, что хочешь сделать, если только получается, разумеется, по твоим понятиям и чувствам, – тихо признался Антон. – Сегодня что-то из чего-то еще приемлемо – годится, считаешь, а на завтра все, что написал, кажется лишь ребячьей потугой, любительским бумагомараньем, не больше. Жуть!
– Роботы, роботы мы – поточно сделанные, отштампованные, – присудил безапелляционно Игорь Комлев. – Врачи рекомендуют людям умственного труда больше отдыхать. А ученые тужат, что у нас мозговитость недоразвита. Мы охотней всего копируемся в какой-нибудь шаблонной деятельности. И без нее – еще лучше. И, конечно же, в мировых драках, чтоб похлеще расквасить друг другу носы. Об этом, знамо, сложно написать, библействовать…
– Знаете, какими-то спонтанными толчками в душе чувствуешь то, что это очень нужно зачем-то, – чуть признался зачем-то Антон, – какая-то потребность души двигает желанием продолжить писание, то наступает полная апатия к этому, необязательность перед собой; гложет, главное, мысль – никак не убывает: собственно а зачем? Есть одно тщеславие? Ведь все это никому и не нужно, право. Сейчас иной мир, иное у людей миронастроение, чем тогда, когда – в дни детства своего – я прочел «Дерсу Узала» Арсеньева и был потрясен первозданностью героя, а не языком повествования о нем. Но, знаете, когда пишу этюды, я чертыхаюсь иначе, определенной, что ли, – может потому, что тотчас же вижу результат мазни своей, – заключил Антон.
Его спутники промолчали. Комлев уж клевал носом, подсапывал.
И он покамест задавал себе вопрос: «И что же меня так беспокоит сегодня? Что-то я не то или не так сказал, сделал в этот век сумасшедший? Может быть, еще вспомню…»
Вагон стронулся, пошел, застучали колеса; замелькали в оконных застекленных просветах строения, столбы, деревья. Смешались голоса едущих. Отчетливей слышался рассказ одной бабки. И диалог с ней пассажиров.
– В профилактории опять кашу гречневую дали. Ой! А я ее не люблю.
– Впервые и дали, а Вам уже надоело.
– Дома я бы картошечку зажарила, со свининкой…
– Вот даже и не говядину, – был другой голос.
– Да. И внучек бы поел.
– Вы не одни живете?
– Нет, одна. А внук – напротив, через дорогу. И сын там, они придут ко мне – поедят, а ночую я одна.
Все засмеялись.
– Вы в отдельной квартире живете?
– В коммунальной.
– Еще работаете?
– Приходится. Надо ж и внучку покупать что-нибудь. Рубашку там, брючки…
– Для этого и работаете еще?
– А как же?
– А что же молодые?
– Невестка все брякушки, хрусталь себе покупает. А внучка мне жалко. И он льнет ко мне. Ключ от моей комнаты имеет. Приду домой, а он уже там, ждет меня.
– Ну, наверное, и на работе Вас уважают, если путевку дали…
– Уважают – как не уважать… Я бы и с коровой возились… Когда была своя, – все беспокоилась: чисто ли, не ли сквозняков… Люблю коров, как и детей.
«А я буду ли таким, как она? – задавал себе вопрос Антон. – Вряд ли, вряд ли: меня сожрет эта писанина – неподъемная тяжесть. Она ничего не даст. Права Анна Акимовна. Нужно отдать ей должок».
Антон очень понимал желание Анны Акимовны жить по-своему.
Несущийся вагон покачивался, и его створчатые двери хлябали, то расходясь по металлическим полозам, то вновь сталкиваясь, щелкая каждый раз, что отчасти раздражало. Антону вспомнился конец лета 1945г. в Москве, в которой он оказался после своей демобилизации и был принят в художественно-ремесленное училище, где готовили мастеров-художников по отделке мрамора – для будущих станций московского метро. Да, в ту пору шумливость и сутолока на московских улицах и в метро казались ему, жителю тихой глубинки с разливом полей, чем-то пропасть иррационально отупляющим. Но тогда-то, хотя Антон – юноша наперед был уверен в себе, в своих способностях учиться всему и приноровиться ко всему, тогда-то почти его друг, свойский одноногий завуч, фронтовик, вот вдруг не разрешил ему заниматься еще в вечерней школе – посещать шестой класс. Он не выдал ему разрешительную на это справку, хотя до этого обещал; он сказал, что не положено сразу учиться в двух учебных заведениях. Не разрешается. Есть постановление министерства просвещения.
