— Ой, у вас очень холодно. Отчего же не топят еще? — Максим, протянув руку, дотронулся до батареи. — Нет — топят. Что же, тогда надо окна, то есть рамы заклеить. А у меня (он так сказал теперь и еще подумал об этом), у меня все-таки тепло в комнате: я вынужден открывать окно на ночь, помимо того, что всегда открыта форточка.
— Ну, у Вас капитальнейший дом еще царских времен: тепло в нем держалось всегда. — И тесть пошевелился.
— Я — с Невского. Решил выяснить, как там у Насти. Она перестала мне звонить, — как продекламировал Максим, присев на стул. Он чувствовал себя как-то скованно, не бывая здесь уже столько времени. Да и дело было слишком важным, особенным, деликатным.
— Ох, не знаю. — Вера Матвеевна вдруг откровенно пустилась в слезы. — Она, там, на Охте, ревет.
— Да что же, она еще не была в роддоме?
— Нет, была. У нее ребенок. Она быстро родила. Врач сказала: наверное, потому, что до этого намучилась. Она родила сразу после встречи с Вами. Наверное, переволновалась. Вы встретились, кажется, пятнадцатого сентября, а в два часа ночи двадцатого сентября ее увезли на скорой. Она и тотчас родила.
— Кто же у ней?
— Да дочка.
— Я верил, что у нее все будет хорошо: она в тот день паниковала, и я ее успокаивал, — сказал Максим.
— Я как будто чувствовала: на даче, где мы все вместе жили, говорю ей: дочушка, тебе пора ехать, а то тут ведь и скорую не вызовешь — и вот отправила ее в Ленинград. Она уехала.
— Зашли мы тогда с ней в новый рыбный ресторан на Невском. — Досказал Максим. — Так она ела и рыбные блюда — и ничего. И даже шампанского выпила. Официантка принесла ей бокал — сто грамм. Одна одним залпом почти выпила его. И я сказал: «Да не жалейте Вы этого добра, принесите еще бокал». И его принесли.
— Да и физически она выглядит сносно.
— Все-таки дача, — вставил отец. — И то, что она научилась ладить со всеми. Наверное, так поступать заставляла серьезность предстоящей миссии. Вот ведь можно ладить и при ее ершистом несносном характере.
— И теперь вот сидит, кормит девчонку и ревет. — При этом Вера Матвеевна снова всплакнула. — Я ей говорю: «Перестань, ведь молоко у тебя испортится, будет девочка нервная». Смотрю: кормит, а сама все думает и думает о чем-то; что-нибудь скажу ей — откликнется. «Да, — говорит, — вот он так бы не сделал». Она все по Вам сравнивает.
— Когда Вы были у нее?
— Вот только что оттуда. Пять суток жила там, помогала ухаживать за девочкой. То пеленки, то обед…
Арсений Борисович потянулся к приемнику:
— Вы поговорите пока. А я включу эту бандуру — послушаю Би-Би-Си.
— Ну, Сеня, у нас такой важный разговор, а ты, как всегда, не можешь потерпеть, — запротестовала Вера Матвеевна.
— Вера, я только послушаю, как там в ФРГ, кто будет новым канцлером — Брандт или Кизингер останется. Все-таки это очень важно.
— И отчего же она плачет, — продолжал Максим разговор, — если так все хорошо у нее и квартира отдельная, замечательная?
— Наоборот: у нее все плохо, — сказала мать. — Он уже не уделяет ей никакого внимания. Он очень молодой, избалованный и капризный. Тут был в командировке пять дней.
— Это-то — в период ее родов?
— Да, представьте себе!
— Ну, дела! Не думал, что так можно поступать. Тогда, летом, в отпуск удрал куда-то под Москву, бросив ее одну, беременную. Ни телефона, ни родственников, ни соседей близко. А если плохо станет ей… Когда я узнал об этом, меня прямо-таки взбесило такое наплевательское отношение. И когда ей сказал: «Ты поговори серьезно с ним» — она ответила: «Мне уже противно вести с ним такие беседы».
— Максим, они заметно охладели к друг другу. Представьте себе: приехал сюда вечером из командировки, сразу к матери заявился и только на другой день, в пять вечера, явился к любимой, зная, что она с новорожденной. Каково же ей! Он даже цветка не преподнес ей по этому случаю. Вот почему она говорит, что Вы бы так не сделали. Мука! Мука сплошная!
— Что же он теперь хочет?
— Я не знаю, что должно быть в голове у него, когда он писал ей записку, узнав, что у нее девочка родилась: «Судьба повернулась к нам спиной». Это — вместо того, чтобы поздравить, как полагается; ведь она ничьего-нибудь, а его собственного ребенка ему выродила. Он страшно недоволен был, что не сын.
— А по-моему, это все равно.
— Да тут все ясно, — продолжала Вера Матвеевна. — Всем уже известно, — медициной доказано, что рождение мальчика или девочки целиком зависит от мужской спермы. Вот ему и не нравится, что его товарищи теперь отомстят ему смехом над ним. Когда у них рождались девочки, он тогда смеялся на ними: «Ну, бракоделы!» Вот он какой еще молодой. Он просто не готов еще к женитьбе. Жил за отцом с матерью, все имел, не привык беспокоиться за других.
Арсений Борисович свесил ноги с тахты, сел. Заговорил:
