Ругая себя, что не позвонил утром в справочное, что рухнула вся надежда на радость — уже вот-вот жить втроем с дочкой, мучаясь неизвестностью — что теперь с Настей, если даже у него защемило в груди, так каково же матери было, когда дочь перестала дышать, — он направился по аллее искать морг. Он вышел за ограду, пошел по тротуару, где люди шли, далекие, казалось от всего, что происходило за этими кирпичными стенами. Вошел с другой стороны — от железнодорожной насыпи — по накатанной черной от угля дороги — в полуподвал, сразу же пахнувший на него трупным запахом. Направо была дверь с надписью, звучавшей очень странно: «Прощальная» — тогда как здесь лежали уже умершие, а не умиравшие. За дверью ничего не слышно было, и он пошел по коридору дальше — опять никого. Двери направо и налево — никого и ничего не слышно, и он не стал толкаться в них, словно кто внутри говорил ему: «не надо пока, не надо; здесь ваших никого нет. Иди, пожалуйста, дальше».
На повороте коридор разветвлялся и из какого-то узкого темного проема, как из преисподней, вдруг вылез, пригибаясь, тучный с тучным лицом человек, с большими красными руками и в запачканном белом халате, напоминавший чем-то мясника. Максим вежливо — испуганно (от внезапного его появления) справился у него:
— Скажите, сегодня привезли сюда девочку на вскрытие?
— Пожалуйста, налево и первая дверь направо, поднимитесь по лестнице на первый этаж, — удивительно вежливо ответил этот мясник.
— Вот сюда?
— Да, сюда.
Максим поднялся, вошел в коридор анатомички. Налево в коридоре сидела девушка в халате и по ее замешательству, как только он обратился к ней, он почувствовал, что это студентка, так как в это время вывалилась целая компания студенток в халатах, весело разговаривавших, и он вынужден был пойти дальше и повторить вопрос женщине, прибиравшей кабинет. Что девочка находится тут, она подтвердила. Для родных узнавать что-то — это не разрешается; но Вы побудьте — она спросит.
Выйдя затем из комнаты, что была напротив, она сказала, что вскрытие заканчивается.
Она говорила с какой-то виноватостью за смерть девочки:
— Минут через сорок будут результаты. А Вы кто ей будете? Родственник? Вот только не знаю, где Вам подождать…
— Да Вы не беспокойтесь, я выйду, — сказал Максим.
— Да, придите позже. Минут через сорок.
Антон поспешил сесть на трамвай — поехал к Красковым: предполагал, что Настя, которая должно быть, вне себя от смерти дочери, уже у них, тоже, наверное, сбившихся с ног. Вера Матвеевна, одетая, сидела на стуле в каком-то размышлении и вскинулась при его появлении:
— Вот хорошо, что приехали. Мы думали как раз о Вас.
— Вы все знаете? — спросил он.
— Да, нам Кирилл сказал.
— Когда?
— Утром сообщил. Он там в плавательный бассейн ходил и зашел узнать.
— А Настя так и не позвонила?
— Нет.
— А где же они?
— Не знаем. Я только что от них приехала. Их не застала, оставила записку строгую. А они, пока я ездила, приезжали к нам, сюда, и Сеня отчитал их и выгнал. Он их крепко отчитал.
Арсений Борисович нервно ходил по комнате:
— Да, представляете: ребенок умер! Мы думали, что дочь первым делом приедет к нам с горестью — мы столько возились с ними — и к нам ближе — тут пешком можно было бы дойти, если она и ночью уже ушла из больницы, как только ребенок умер. И вот только в полдень, после — звонок в дверь. Открываю ее: представляете — она с Вадимом. Говорю: «Ну, что? Достукались!» И он еще говорит в оправдание свое: «Это все природа!» «Природа, говорите? — поднялся я. — Нет, не природа. Идите теперь и хороните сами!»
— Наверное, Арсений Борисович, Вы неправы тут, — возразил Максим.
— Как неправ? Вера столько для нее сделала — и нате: мать для нее не мать. Подалась туда, к этому прохвосту, принесшему для нее столько несчастья.
— Любовь у них такая, — сказал Максим.
— Не любовь, а распущенность. Они оба — сплошные эгоисты; думают только о себе, права качают.
— Да Максим, — сказала и Вера Матвеевна, — я не думала, что она такая будет. Она все критиковала жизнь брата. Мол, я так жить не буду, однако вот как сорвалась. Она, правда, фаталистка; сказала: только хотела остаться с Вами — решила окончательно, как через два дня узнала, что забеременела.
— Ну, это не судьба, — сказал Максим. — Просто она, как выразилась, прощалась с ним.
— Да, каждый человек — кузнец своего счастья, а она мучается сама и мучает других из-за того, что кричит: «хочу, да и только!» Дело в том, чтобы теперь увезти немедленно ее оттуда.
— Да, и вещи могут напоминать ей о девочке.
— Вы, голубчик, поезжайте, разыщите ее; все теперь от Вас зависит. Ее надо вытащить — и тогда мы будем спокойны. Это отпразднуем в праздники октябрьские. А то жизнь опять затащит ее.
Ее родители, посудив, сошлись во мнении, что для того, чтобы все у дочери не повторилось дальше (а ручаться за то, что повторения не будет, никак не приходилось, принимая во внимание ее теперешнее поведение), необходимо было ее как-то вытащит с Охты, и вся надежда возлагалась только на Максима.
— Но Вы помогите мне, — попросил он.
— А в чем? Мы все, что могли, сделали, — был уверен отец.
