— Да, надо согласовать. Может, и одобрят: нашли сами художника.
— Может, он такой скромный, что его никто не знает, а он — талантище.
— Издательству будет принадлежать честь открыть имя этого художника.
— Да, их тыщи, и надо открывать.
— Нет, послать запрос — поступила заявка такая, каково их мнение?
Дальше говорили:
— В таком виде заявка не тянет на рассмотрение.
— Ну, все ясно.
— Тут уже остается одна сторона: художественность, а современность исчезает.
— Издательство ничего не потеряет, если от этой заявки откажемся.
— Но у нас больше нет заявок. Будем на бобах. Надо принять.
— Но чтобы у нас не получилось много.
Было и то, что малость царапнулись друг с другом — отголоски войны межредакторской.
Потом еще царапнулись, когда плановичка Маша стала говорить с другой стороны об этом — что объемы предлагаемых изданий липовые — ей трудно все обсчитать, чтобы потом выполнялись (чтобы плановая калькуляция соответствовала фактической).
По просьбе Григория Птушкина пришедший вечером к Кашиным в коммуналку услужливо-деловитый мастеровой Михаил ловко отладил телевизионную картинку. За что спросил 20 рублей. И вкусно отужинал у них. С приятным разговором. Только на следующий вечер он странным образом вновь появился перед ними. Торопливо, словно охмуряя, проговорил Антону, открывшему ему входную дверь:
— Извините, Антон, я очень хотел бы сейчас посоветоваться… Крайне нужно мне… Голос у него был просяще-жалобливый…
И Антон без лишних слов впустил его в комнату. Он не мог сразу же отказать в какой-то просьбе знакомому Гриши, мастеру, только что выручившему их без промедления. И не станет же он сейчас препираться в чем-то с ним прямо в коридоре в присутствии любопытствующих соседок.
— Вижу, вижу, здравствуйте! — войдя в комнату и увидав в углу работавший телевизор, заговорил нежданный гость и поздоровался с Любой, смотревшей шедшую трансляцию. — Вижу: дышит ваш больной. Я рад!
— Со скрипом все-таки, — сказал Антон натужно, не зная, что нужно тому и зачем то пришел-причапал, и злясь на себя за явную, должно быть (уже было видно) опрометчивость и непредусмотрительность в чем-то ненужном, сомнительном.
— Что ж хотите… — согласился Михаил. — Можно сомневаться… — Старый лампочник. Просится на свалку.
— Извиняемся, у нас не прибрано, — начала Люба говорить, краснея.
— Потому, что я работаю — готовлю кальки и рабочие оригиналы по эскизу режу и стригу бумагу, клею, — пояснил Антон, так и держа в руке рейсфедер, с которым и вышел к позвонившему в дверь визитеру.
— О-о, я лишь маленько поговорю… Дайте мне какие-нибудь тапочки, чтобы не наследить, — попросил Михаил. — Я хотел только спросить, как именно Вы, Антон, все понимаете в образовании, какое нужно получить культурному человеку.
— О чем поговорить? И что я понимаю? Не настолько сведущ…
— О сыне, его воспитании и тому подобном.
— А что, извините, я могу сказать? У нас нет пока детей. Так что и опыта нет. Поделиться мне нечем, увы, Михаил.
— Но у Вас, наверное, могут быть верные наблюдения. Я подумал… Потому зашел… Знаете, мы семьей провожали дружка на вокзале. И благо — здесь рядом брат живет (а мы ведь на Васильевском), зашли к нему, да брат с женой и дочкой ушли куда-то. И вот я жену и сынишку отправил сейчас домой, а сам решил зайти к вам, благо вы рядом тоже…
— Но мне работать нужно, Миша. Работа срочная… заказная…
— Так Вы работайте — ничего-ничего. Я поговорю. Я Вам не помешаю… — Он сел на подставленный Любой стул. Снял с себя куртку. — Я-то хотел вот сына восьмилетнего с кем-нибудь познакомить, чтобы тот увидел, как трудно достается это творчество. Я говорю ему, что иногда нужно сделать сто вариантов-эскизов художнику, чтобы что-нибудь да вышло толковое. Правильно я говорю?
— Да, верно, — подтвердил Антон невесело: свалился же визитер на голову!
И началась у гостя нелепая тянучка-пытка с разговором:
— Вы в прошлый раз подарили мне открытку «С новым годом!» Я сказал сыну, что это дед мороз прислал. А сейчас у Вас нет чего-нибудь еще такого, интересного?
— Нисколько не держу запас, — уже раздражался Антон оттого, что его отвлекал от дела по какой-то безделице некий сытый кругленький и активно не понимающий его и неуязвимый человек. Его голос доходил до Антона как из какой-то утробы.
— А Птушкин сказал, что у Вас тьма пейзажей, и Вы их раздариваете. И я вижу: вся стена ими увешана…
— Я сейчас никому ничего не дарю. — Отрезал Антон. — Только бы не мешали мне, молю…
— Но вот Вам-то жена, наверное, не мешает, — поторопился сказать Миша. — Главное, когда в семье согласие.
— Какое? Объясните…
— Ну, когда работаете, жена не вытирает пыль, не суетится под ногами.
— Ой, тогда ни-ни, — сказала Люба согласно. — Всегда.
— Вот и хорошо, что понимаете.
— А у Вас — что: без понимания? — сыронизировал Антон.
— Есть такое, — признался Миша. — Я-то женился перестарком, считайте, — в тридцать один год. Прежде у меня невеста была да сплыла: не дождалась меня из армии. Пять лет я отбухал на службе. Ведь женщине свое время подай. Когда созрела, как ягодка, ей не дотерпится.
Антон на такое выражение пожал плечами.
