Тем неприятней, даже подозрительней Антону показался потертый мужчинка с косинкой желтоватых глаз, Евсей Никанорович, живший у нее три дня, или отсиживавшийся почему-то здесь, в укромном местечке. Чем-то он, свежевыбритый сейчас и охорашивавшийся, что барышня на выданьи, вызывал ревность, недоверие и даже неприятие. И когда ребята по простецки спросили у него, откуда он, и он уклончиво сказал, что издалека, и когда они переспросили, откуда ж именно, и он уточнил, что из мест заключения, — он сам по себе оттуда вышел, так как тюремная охрана разбежалась, — ревность и недоверие к нему у Антона только усилились. Косившие его глаза явно мельтешили как-то. Он неспроста темнил в чем-то, факт.
Тетя Поля, стоя в переду избы, напрягаясь, сбивчиво рассказывала о происходившем здесь в последние дни.
Еще только вчера красноармейцы окапывались вон за кузницей, на взгорке, где предполагалось некогда развести большой фруктовый сад; они заходили к ней, Полине, есть горячие овсяные блины и еще пошучивали, как ни скребли, видать, у них на сердце черные кошки… А затем, когда уже пролетели, свистя, на Ржев три немецких снаряда, эти бойцы — увы! — снялись с места… Получили приказ по полевому телефону…
Незнакомец, переложив во рту языком папироску, скрестив руки на животе и откачнувшись взад-вбок телом, и еще сбочив голову, тоже стоял и слушал ее.
— Ох, и что же будет-то? — Тетя часто заморгала глазами и всхлипнула под конец.
Но совсем неожиданно незнакомец кинул свысока:
— Сестра, не волнуйся, не пужайся зря — сама увидишь, как неплохо все устроится, поверь. Их только малюют, — понизил он голос (и слово-то какое подобрал!), — малюют людоедами. А они такие организованные люди, что, скажем, стоит предъявить им хотя б вот эту маленькую штучку — так и паспорта уже не нужно. — И он, выпростав из кармана, развернул этакую кляповинку — пустую немецкую сигаретную коробочку. С душистой бумажкой внутри нее. — Вот обыкновенная пачка из-под сигарет, а как культурно все обделано. Ну, понюхайте вы, как, до чего приятно пахнет. Разве так у нас?.. Понюхайте!.. — И неизвестный, захлебываясь, умиляясь, совал-подсовывал эту пачку, неизвестно как попавшую к нему, всем под нос что животным…
Какой-то обалдуй…
— Нет, серьезно? Иди ты! — восхитился только один Толя. И притом манерно цокнул языком, демонстрируя, свою привычку юношеского свойства.
— Вот голову на отсеченье дам! Еще крест на мне. — И тут же Евсей Никанорович, вновь бережно завернув сигаретную коробочку в тряпицу белую, как нечто драгоценное, убрал ее подальше — во внутренний карман пиджака.
Но чему Антон удивился больше — не такая уж легковерная да неискушенная тетя Поля тотчас сказала вроде б с успокоением:
— Ну, видите… А мы думаем… Дай-то бог! — Она была верующей отчасти: иконка стояла в красном углу. С расслабленностью она застекулировала противно. Слезы на своем лице промокнула кончиком серой косынки.
А что значило по ней слово «видите»? Что ее разубедило?
Да уже все, находившиеся в ее крайней (на восток) избе, одновременно увидели в окна — и опешили: прямо перед избой, на заснеженной дороге, затормозили на велосипедах два каких-то тощих вооруженных солдата в необычных серо-зеленых шинелях с подоткнутыми полами и под квадратными почти касками. Они — кто же это? — по ветру носами повели (нюхали воздух — как собаки, чующие заячий дух) и, озираясь вместе с тем с опаской, глазами шарили по сторонам. Скользнули и по окнам тетиполиной избы, к коим изнутри прильнули домочадцы; даже позатихла — не брехала во дворе дворняжка Пега: знать почуяла недоброе… Наконец все догадались…
— Да то ж они, освободители! — подхватился вдруг, опередив всех в догадке, Евсей Никанорович. — Надобно спокойствие! Спокойствие! — И, как бы боясь уже упустить такой исключительный момент, опоздать, схватил шапку, нахлобучил ее на себя на ходу и мигом шаркнул вон, за дверь скрипучую, — на встречу к ним, солдатам.
— Ух ты, елки-палки! — Сиганули заодно за ним и ребята — высыпали наружу. И, считай, опередили его. Вплотную приблизились к этим закопченным немцам моложавым в солдатской форме с распростертыми орлами и свастикой, с автоматами у груди; получше разглядывали их вблизи, их амуницию, небогатую, холодную; прикидывали про себя на глазах, каковы же могли быть эти гренадеры по натуре. Что в газетах писалось о них — одно; наяву же иное прописано: все-то и хуже может быть, обычно говорила Анна. Война корежит людей.
Передний замызганно-бледный солдат в очках, изгибаясь с седла велосипеда, широко повел вокруг себя свободной рукой; он словно бы захватывал, загребал себе все окрест. И чуждо-грубо прозвучал его вопрос о том, есть ли здесь «руськи золдат, партизан».
— Nicks, pan, nicks, — отвечал с угодливостью Евсей Никанорович. — Все ушли.
— Was? Gar nicht? — Что? Решительно ничего? — переспросил другой.
— Ya! Ya!
