Порой, отрываясь от романа, она и рассказывала (тоже испытывая внутренний подъем от наступления наших) какие-нибудь еще вспоминающиеся ей и неизвестные ребятам случаи из своей ли жизни, из жизни ли их отца или еще кого-нибудь — все особенное, удивительное.
От взрывной, вновь прокатившейся волны, плошка неожиданно загасла.
Вновь зажгли ее.
Однако, Антону и Саше было невтерпеж торчать всю ночь в подземелье — вроде бы негоже прятаться от своих же самолетов; причем, главное, боялись они так прозевать яркие моменты ночной бомбардировки, за которой теперь где-то наблюдали Валера и Наташа: и им также хотелось бы понаблюдать за тем, как великолепно расколошмачивалась хваленая немецкая военная техника.
Именно брат и сестра уговорили Антона в ту ночь посидеть в окопе вместе с остальными домашними, чтобы вечно пугающаяся мама и тетя Дуня меньше беспокоились в их отсутствии.
Опять, опять раздирающе зашелестели сверху, низвергаясь, бомбы. Они взрывались где-то вблизи с такой мощью, что в окопе осыпалась земля, встряхнутая неимоверно… Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь! — Ого! — Девять!.. Их не сосчитать. И опять испуганно, вслух причитая, крестились вовсе не набожные мама и тетя. Антону страшно хотелось таки взглянуть, куда бомбы навернулись.
И вот Антон полез наружу по ступенькам — решительно и твердо:
— Мам, я все-таки сбегаю… взгляну, что там… — И головой — под мамины и тетины причитания и уговоры — приподнял тяжелую дощатую крышку, прикрывавшую лаз в убежище, и выполз из него. Под иссиня-белые феерические вспышки света.
Различимо гудели, кружа, отдельные самолеты. Слыша явные, действительные людские стоны, пригибаясь, Антон понесся к крыльцу дома, где, вероятно, могли находится старшие брат и сестра. Взлетев в темный коридор, обнаружил присутствие прячущихся в нем людей. И проговорил, дух переведя, наугад, с облегчением:
— Ага, это вы тут?
— Мы, а что случилось? — спросил встревоженно Валера.
— У нас в окопе — ничего. Ужасно надоело там торчать. А тут что?
— Видишь, жимануло — избу нашу пощипало, аптечку фрица раскидало. Выкинуло в окна. Когда ахнуло, мы подумали, что нам каюк и что на этот раз угодило прямо в дом наш; затрещало все, посыпалось, осколки застучали градом, или кирпичи, а оказывается — это в кузницу шарахнуло, ее накрыло. И поранило там немцев: вскоре они застонали. Фриц всюду только и бегает, раненым солдатам перевязки делает.
Под окнами, на завалинке, на вытоптанной земляной площадке, на которой обыкновенно играли прежде «в цари» дети, и плясали, и танцевали в праздники взрослые или молотили рожь и перебирали выкопанный картофель, перед тем, как засыпать его в подпол, — везде валялись, блестя и белея, какие-то медикаменты в обертках, склянки, бутылочки, вата, марля, выбитые стекла; свисали вырванные оконные рамы, оторванные доски карниза.
— Нам повезло, — заговорил Саша веселее. — Мы только что успели в коридор заскочить, как жахнуло и все полетело вверх тормашками. Нас немного стукнуло, оглушило. Потом услышали, что закричали где-то немцы.
— Что же, угодило в их окоп?
— Одна бомбочка ляпнула рядом с блиндажом. Мы сбегали туда поглазеть. Большую воронку она вырыла! А другая кузницу накрыла. И те три грузовика немецких, какие по первости останавливались у нас под березами…
И тут Саша прибежал к избе из окопа…
— Goddam! Nimmst das qar Kein Ende? — Проклятие! Будет ли этому когда-нибудь конец? — сам с собой воскликнул спустя некоторое время протопавший мимо Наташи и Валеры, затаившихся в коридоре, длиннотелый согбенный немец с пулеметом на плечах, тяжело дышавший.
— Saqte, bitte! — Скажи, пожалуйста! — сыронизировал ему вдогонку нерослый ефрейтор Фриц, санитар, только что поднявший под ногами какие-то свои стекляшки. — Du kennst ihm noch nicht. — Ты еще его не знаешь.
И ребята тихо засмеялись от его интонации: фриц предостерегающе поднял палец.
— Hast du den Frits gesehen? — Ты видел Фрица? — Вблизи выросла фигура еще немца.
— Ja. — Да, — отвечал Фриц насмешливо и больше высунулся на свет из коридора. — Es freut, sie zu sehen. — Я рад вас видеть.
Фигура мгновение медлила, точно онемела, либо была озадачена этим, а больше, возможно, тем, что и как лучше сказать. Со свирепостью глянула на посторонних русских и приказала:
— Gehen wir! — Пойдем!
— Wohin? — Куда?
Фигура, наклоняясь к Фрицу, отрывисто зашептала ему что-то на ухо. И тот только что-то отвечал.
— Nicht doch! — Да нет же! — рявкнула фигура и — тише, только слышались обрывки фраз: — Es hatte einqeschlaqen… Unsere Reqierung… Der Patriotismus… — Бомба попала… Наше правительство… Патриотизм… — Солдат еще продолжал.
— When nich zu rabenist, de mist nicht zu helfen. — Кто не слушает советов, тому не поможешь, — громче проговорил Фриц и двинулся вперед. Кем-то очевидно, присланный солдат было отшатнулся удивленно:
— Sehr wohl! — Очень хорошо! — И потопал за ним.
— Вишь, как привязался, — заметил Валерий. — Приставучий! Разгоняет нас. He первый это раз. Надо быть настороже, ушки на макушке, чтоб не подвести его. Ну, беги к нашим, расскажи…
