По счастью, близкие, безответные и любезно-понятли-вые, с излучавшим дивной силой светом любви в маловыцветших с годами глазах, бабушка Дорофея и дедушка Савелий жили долго: она — до 88-ми, он — до 90 лет, пережив свою избранницу всего на год. Их уже знал, помнил даже правнук Валерий: носил, передавал им материнские угощения. Что существенно: в жизни бабушка не знала, как в больницу дверь-то открывается — сроду ничем не болела, на недомогание не жаловалась. Они оба с дедушкой жили и трудились себе на здоровье до последних лет. Только двоюродные сестры-нашептывательницы пилили и за это их внучек — Анну, Зою, Маню, Дуню — всех, кого где залучат. В церкви, случалось, исподтишка то одна из них — пиявка — приклеится, то — другая. С натянуто-скорбным, очень обиженным видом.
— Молите бога за стариков: они у вас, видно, великие грешники — много живут!
— Старики у вас истинно колдуны: все не хотят умирать! Ох-хо-хо!
Дедушка последние годы уже в колхозе работал сторожем. По 120 трудодней вырабатывал он в таком пре-старелом возрасте — не роптал нисколько. И, когда он стал совсем плох, Дуня, увидевшая это, — она, еще безмужняя, уже больше других сестер приглядывала за обоими стариками, поскольку еще жила в родительском доме, — тотчас кинулась к Николаю и снохе: умоляюще попросила взять его из темной кухни и положить в переднюю светлицу, под образа, которым дед столько поклонялся.
— Ну, ладно, сеструха, давай, — снизошел брат до ее мольбы отчаянной. — Уважу тебя. Пускай он ляжет на бок. Если он перевернется на спину, то умрет… — Вот тебе и красный офицер, и партиец, зачитывался Толстым и вроде б следовал его наставлениям, а бабьи бредни слушал, проповедовал!
Дедушка уж говорить не мог — не отвечал ему; только заморгал глазами, заслезился. И почти немедля же угас — тихо-тихо, с неведомой кротостью.
Возглавлявший колхозную ревизионную комиссию суконный, важный Длиннополов, который подозревал во всех, как стало в моде, сперва врагов своему честолюбию, а затем уж — и советскому строю, и который способен был своей и ничтожно малой властью, однако, скрутить в подобном ошеломляющем подозрении любого весельчака и балагура, бездоказательно заявлял, что Василию Кашину нельзя работать около денег, семенного и прочего фондов: растащит, дескать, все. И сколько раз он вкупе со своими надутыми союзниками пытался непременно поймать Василия на чем-нибудь, чтобы упечь того за решетку. В отместку за его активную неподатливость, популярность среди однодеревенцев и публичное острословие, т. е. попросту противные проявления для склада характера самого Длиннополова, и весь резон. Тем не менее, одно это заслуживало в его глазах суровейшего наказания. Он грозил:
— Ты — башковитый и опасный: массу народа завербовал своими побасенками. Смотри, не споткнись, не просчитайся в документах!.. Мы поразберемся!..
Частенько сама Анна, с ребенком на руках, допоздна засиживалась рядом с мужем, потевшим над платежными и балансовыми ведомостями, щелкала костяшками на счетах; она также брала ручку и, выписывая, складывая и вычитая колонки цифр, помогала ему подсчитывать, какой у него получился приход, какой расход, чтобы он не сбился как-нибудь. Она не могла дать недоброжелателям повод для расправы над ним и хотела, чтобы ему легче, лучше казначействовалось и контролировалось в финансовых делах, раз ему доверилось людьми. Это дорогого стоило.
Огненно-железный смерч, обрушенный немцами на Советский Союз 22 июня 1941 года, смел и перепахал за четырехлетие пол страны; он выбил седьмую — лучшую — часть населения (около 30 миллионов) отчего его всякое жизнеобустройство надолго откатилось. Тому способствовала и блокада холодной войной, устроенная Западом («награда» за освобождение Европы от фашизма). А новая внутренняя катастрофа — с перестройкой и реформами — растащила целостность и производственную основу России. Под девизом не состоятельных ее устроителей: «пусть выживет сильнейший». Ненавистные хозяйчики снова на коне: «чем хуже для всех, тем лучше для нас».
И был час новейшего времени — с еще убывающей, можно сказать, постперестроечной горячностью, когда начисто освободились, размылись и сместились все значения и для Любови Кашиной, жены Антона, и когда она даже с веселостью вспомнила один представленный в своем воображении эпизод, увидав двух дружков — сослуживцев Даши, дочери. Она подсела к ним в стоявший (пока Денис заскочил в магазин) блистающий серебристый лимузин — «Опель» — сладкую мечту и зависть любого простолюдина и простолюдинки тоже, хотя это также и привело ее в легко объяснимое для нее самой уныние. От приходящего внезапно уныния она уже не могла освободиться. Ее чем-то завели и только что услышанные ею на улице фразы, сказанные прохожими.
— Ну, а фильм ты досмотрела до конца? — спросил осанистый мужчина. — Жена мужа кокнула или кто-то другой?
— Жена его отравила, — показалось, с наслаждением сказала ладная женщина.
— Ох-хо-хо! Все имеет свои последствия: и хорошее, и плохое; ничего не бывает без ничего, всем известно.
— Должно, друг мой. Не спорю.
