В них был такой явный смысл, что он почувствовал, что теряет почву, — как будто все, на что он опирался с момента возвращения на остров, покинуло его. Он медленно подошел к большому сосновому пню и сел. Если бы только Мэри уехала — сейчас же, — чтобы то, что казалось неизбежным, произошло, когда он один. Он охватил голову руками и закрыл глаза, как будто для того, чтобы отдалить момент, когда должен увидеть себя, каким он был — он гордился своей настойчивостью, он был неблагодарен, он несся по дороге, которую считал единственно правильной, — и жалел себя за то, что постоянно находился на окраине жизни, между тем, как сам постоянно старался оставаться там, потому что хотел защитить себя от унижения. Никогда еще ему не случалось чувствовать себя в таком безвыходном положении, и его несколько облегчало, хотя одновременно и пугало то, что он считал виноватой Дебору. Нет, не Дебору, а ее тихие разговоры с Богом. Он пытался убедить себя, что Дебора обратилась к Мэри с тем, чтобы заставить его поступить так, как она хотела. Дверь еще немного раскрывалась. Этот было неверно, и он знал это. Дебора не стала бы говорить ни с кем, кроме своего Бога. Может быть, Мэри тоже ему молилась? Почему они считали, что он нуждается в их молитвах? Разве он не работал изо всех сил? Разве он не принял важных мер для улучшения их истощенной земли? Разве к нему не приезжали другие фермеры, чтобы получить совет относительно севооборота, селекции семян, эрозии почвы? Разве он не добился лучших результатов на нескольких акрах земли Вилли, чем Джим на всем пространстве Блэк-Бэнкса? Разве истощенная земля на острове Блайз не стала более плодородной благодаря его работе?
Он не открыл глаз, когда Мэри уехала. «Почему я должен спрятать самолюбие и просить Джима продать?» — Он сказал это вслух, но это была просто жалоба, а не разумный вопрос.
Хорейс встал. Если человек молился, есть ли это проявление слабости? Просит помощи, если сам не может найти выхода? Кто будет знать, если он попытается? Конечно, Бог будет знать, но когда он обнаружил, что он не возражает против того, чтобы Бог знал о его слабости, его упрямой гордости, он ощутил охватившую его доброту, окружившую его защищающей тишиной. Легкий ветерок качнул стройные дубы в зарослях и коснулся его лица. Одинокая ворона, отбившаяся от стаи, закричала у реки.
— Бог? — Его голос звучал неуверенно, непохоже на обычный. — Бог? — Широко раскрытыми глазами он смотрел в заросли. — Мне нужна помощь, — сказал он просто, и подождал.
Через минуту, он заметил яркое красочное пятно — красное, зеленое, голубое — на ближнем молодом дубке, где на ветку опустилась птичка «чудесница». Она сидела неподвижно, это был блестящий комочек, живой, но бесполезный, если не считать красоты его оперения и звучания серебристого голоса. Если Богу было угодно создать эту птичку только ради ее красоты, то, может быть, Он считал нужным, чтобы человек жил в доме, который доставлял бы ему радость, который мог любить так, как он любил Блэк-Бэнкс. Он знал, что «чудесницы» обычно сидят очень долго, но эта сидела дольше, чем те, которых он видел раньше, и он смотрел на нее, и его душа раскрывалась, в ней росло признание творческой прихоти, создавшей эту крохотную птичку. Когда наконец красочное пятнышко исчезло, он решительно подошел к лошади, поднялся в седло и поехал не к Вилли, как ранее намеревался, а домой в Блэк-Бэнкс, чтобы разыскать Джима.
Неделю спустя спокойно, без каких-либо эмоциональных встрясок, путем чисто деловой сделки Джим продал ему весь Блэк-Бэнкс за две тысячи двести долларов, включая большой дом и всех негров.
— Этой суммы наличными более чем достаточно, чтобы начать жизнь в Техасе, — сказал Джим, облегченно подписывая купчую, росчерком, напоминавшим прежнего Джима. — Так это просто. Не понимаю, почему мы так долго ждали, брат.
— Это моя вина, — сказал Хорейс. Ему хотелось сразу побежать к Деборе, но сейчас важнее был Джим. — Что ты будешь делать в Техасе, Джим, ты уже решил?
— Понятия не имею, но это новая провинция. Может быть, там человек может начать жизнь заново. Почем знать? Может быть, попробую заняться снова хлопком. Может быть, хватит у меня дурости, чтобы жениться снова.
— Ты… ты в разводе с Алисой?
— Уже больше трех лет. Не считал нужным шокировать население на Сент-Саймонсе. Тебе я говорю именно на случай, если я такой дурак, что попытаюсь снова. Не хочется, чтобы ты считал своего милейшего братца двоеженцем. — Он протянул руку. — Удачи тебе, Хорейс. Когда я трезв, ты мне нравишься. Сожалею, что слишком часто прикладывался к бутылке. От этого не становится лучше.
Хорейс пожал ему руку.
— Тебе тоже удачи, Джим. Мне жаль, что ты не хочешь подождать появления нового ребенка.
— Боюсь. Вдруг это будет мальчик. Мне этого не перенести.
— Ты уверен, что правильно делаешь, — уезжаешь, не прощаясь больше ни с кем?
