Адам и Мина решили жениться согласно обычаям их африканских предков. Улыбаясь и держась за руки, в то время как другие негры Гульдов, стоя вокруг, пели и хлопали в ладоши, они вместе перепрыгнули через метлу, положенную на землю во дворе Блэк-Бэнкса, и так стали мужем и женой. После их свадьбы, каждую пятницу Хорейс ехал с Адамом до Убежища Кингов, потом возвращался один. Они пропустили только один раз, в 1854 году, когда Дебора родила пятого ребенка, Мэри Фрэнсис. Каждый понедельник утром, на заре, Хорейс ехал в Убежище, чтобы привезти Адама на работу в Блэк-Бэнкс в течение недели. Он знал, что Мэри никогда не поймет, почему он решил пускаться в десятимильное путешествие. Адаму можно было доверить лошадь и он хорошо ездил верхом. Для Хорейса это была потеря времени. И все-таки он ездил. Он шутил с Мэри и Адамом насчет того, что он обслуживает своего слугу, но в душе знал, что совершает поездку ради себя.
— Я думаю, у меня так же тяжело на сердце, как у тебя в понедельник, когда я приезжаю за тобой, Адам.
Адам посмотрел на него уголком глаза, управляя коляской, быстро катившейся из Убежища по дубовой аллее Анны-Матильды Кинг.
— Благодарю вас, сэр, — сказал он хрипло.
— Не благодари меня, совершенно не годится, чтобы муж и жена целую неделю были разлучены.
Адам ничего не ответил.
— Я пытался купить Мину на прошлой неделе, когда мистер Кинг вернулся из Сан-Франциско. Они не могут без нее обойтись.
— Нет, сэр. Им было бы не так хорошо без нее.
— Но как же тебе?
— Вы так добры ко мне, масса Хорейс, я ничего живу. Могло быть, что вовсе не видел бы Мину, а благодаря вам, вижу.
Они ехали несколько минут молча, потом Хорейс сказал:
Мне иногда хочется, чтобы ты мне сказал, что ты на самом деле думаешь, когда ты один в своей хижине и скучаешь по Мине. Почему твой народ не может откровенно сказать о важных вещах, Адам? Это потому, что у меня кожа белая, а у тебя черная?
Адам промолчал.
— Я знаю, не в этом дело. Мне следовало молчать.
— Да, сэр.
— Адам, было бы легче, если бы я отпустил тебя на свободу?
Негр сразу напрягся.
— Свобода! — вздохнул он, — свобода!
Хорейс ждал что еще скажет Адам. Наконец тот произнес:
— Мне нет пользы от свободы, сэр. Мина не свободна.
— Но Кинги были бы рады, если бы ты работал у них. Возможно, что тебе пришлось бы работать без оплаты, но если бы я освободил тебя, ты мог бы предложить свои услуги там. Они славные люди. Они бы кормили и одевали тебя.
В течение долгого времени единственными звуками было дребезжание и скрип колес и повторявшийся свист дрозда. Потом Адам заплакал, так сильно сжимая вожжи своими тонкими мозолистыми пальцами, что ногти на них побелели.
— После того, как вы с Миной поженились, ты перестал заикаться, — сказал Хорейс, стараясь делать вид, что не замечает заглушенных всхлипываний. — Я уверен, что ты совсем бы излечился, если бы тебе не пришлось с нею расставаться. Я предлагаю тебе свободу. — Хорейс чувствовал, что Адам пытается найти слова, — слова, которые можно сказать человеку, который был его владельцем. — Может быть, ты хочешь обдумать это несколько дней, Адам?
Адам раза два-три потянул носом, кашлянул, сел очень прямо и сказал:
— Я думал, масса Хорейс. И я думаю вот что: какое право у меня на свободу больше, чем у Ка или Джули, или мама Ларней, или папа Джон, или Мэтти — или все негры-работники на полях? Извините, сэр, вы не можете их всех освободить.
Хорейс вспомнил обещание, данное Джули. Об Адаме было бы невозможно скрыть. Он ушел бы из Блэк-Бэнкса, чтобы жить вместе с Миной в Убежище.
— Ты часто молишься, Адам?
— Иногда почти весь день.
— Я знаю, что ты посещаешь Крайст-Черч, когда мы возим туда работников по воскресеньям, но ты обращаешься к Богу на неделе?
Адам слегка улыбнулся.
— Иначе нельзя было бы жить, сэр.
Хорейсу никогда не приходила в голову мысль молиться из-за своей собственной вины, — вины, в которой он сознавался только себе, — лежавшей на нем в течение всего времени, в течение которого он владел Блэк-Бэнксом. Какая польза была бы от молитвы? Разве Бог изменил бы ненавистную систему, которая была причиной его вины? Разве Бог внезапно снабдил бы его деньгами, чтобы освободить его негров и начать платить им? Остались бы лишь немногие, как он предполагал, даже за небольшую оплату, пишу и жилье, и тогда он разорился бы, лишаясь их сильных рук и крепких спин. И разве Бог изменил бы взгляды его соседей-рабовладельцев, и они не считали бы его с семьей отверженными? Даже Бог не мог избавить человека от вины, поскольку то, что вызывало эту вину, в такой же степени входило в его постоянную жизнь, как еда и содержание детей, и любовь к жене. Какая польза была бы от молитвы об отвратительной, необходимой, закрепленной вине, какой была его вина? Ему придется продолжать жить с этой системой. Если Адам мог так жить, он тоже может.
