Посеял дождь. Внезапный порыв ветра высушил сито влаги, и выпало из неба солнце, разбившись о дома, о стекла. Засеребрились парапеты, окантовка крыш, антенны, троллейбусные провода. Брызнули неживым холодным светом слепые фары автомобилей.
И этот расколотый повсюду свет, прихлынувший из недр, зависимость человека отчего-то неизбежного казались жутковатыми.
Дома позвонил из Энска Юра. Звал Мишу к себе.
Каждые каникулы отрок приезжал теперь к отцу. Отдых на мотоцикле, рыбалка, подвыпивший дядюшка. Забравшись в палатку, Юра с Мишей принимались обнюхивать друг друга, подражая дяди Севиному псу Дружку. И смеялись от души.
…Вера купалась в Москве-реке. По воде плыли опавшие листья, веточки подмороженной рябины. Когда выходила на берег, тело, обретая защиту от простуды, как бы погружалось в хрустальный стакан, продолжало вытягиваться, сокращаться, гнуться расплавленным стеклом. Ветлова могла вместить в себя теперь сколько угодно холода, ветра, загасить боль. Подставляла спину, грудь дурной погоде, пытаясь испариться и рассыпаться, наконец, вместе с последними листьями.
Тем временем в кабинете Загорюева – секретаря правления художественно-производственных мастерских города Энска шёл разговор:
– Павел Андреевич, в Белеве нет отделения Союза художников. К тому же Гулов активный участник выставок. – Сева заложил ногу за ногу и упрямо покачивал ботинком на молнии.
– Всё это творчество его хорошо, – отвечал Загорюев, – но образования художественного у Гулова нет. Он врач. Вот Жилкин, дружок твой, живет один в трехкомнатной квартире, – потолок низкий – не поднимается на мольберте планка. Квартиру дали, мастерской обеспечили. Так и всем, – создай условия! Кстати в Москве во врачах нуждаются не меньше. Там большое строительство. И родственники, я слышал, у него в Москве живут.
– Гулов давно созрел до вступления в Союз! Наши ряды крепче станут.
– Правильно, тоже мастерскую подавай! Потом заказ хороший! Вы ведь такой народец, молчать не станете, прав своих не упустите! А обязанностей никаких знать не хотите! Пускай снимет подвал и работает. Давай проясним ситуацию. Персональную выставку могли бы ему устроить, а там посмотрим.
…Однажды, осенним вечером в московской квартире раздался междугородний звонок: « Вера! Вера?» – Она узнала в тембре голоса знакомую мелодию настойчивой просьбы. «Да, я слушаю», – растерялась Ветлова, голос её дрогнул. «Хочу тебя слышать ещё и ещё!» – последовал его ответ. Вера молчала. Повременив, Вячеслав тихо повесил трубку.
Часть вторая: «СУХИЕ ЗВЁЗДЫ».
Глава первая.
Надежды на полноту творчества у Ветловой в провинции не оправдались. Вернулась в Москву ухаживать за больной матерью. Затем подала на развод.
Считаясь, однако, с интересами сына, дружбы с Юрой не прерывала.
Вячеслав Гулов, узнав от Жилкина о разводе, взял расчёт в больнице и уехал от Раисы к матери, потеряв непрерывный стаж работы, необходимый в то время для начисления пенсии.
Устроился в Белеве обыкновенным врачом, полагая, что свободы заниматься живописью здесь будет больше. А затем сменит профессию врача на художника.
Но в маленьком городке вступить в Союз художников было негде. К тому же отчиму не нравились его занятия живописью. Считал профессию рентгенолога, где доплачивают за вредность – более крепкой и надёжной.
Когда Вячеслав оставался один в квартире, звонил в Москву Ветловой: Молчание с обеих сторон. «Хочу тебе внимать», – голос Гулова. «Да, я слушаю». Кто-то первый вешал трубку.
Прошло полгода его работы в Белеве. К нему явилась гражданская жена Раиса, навезла подарков матери. Собрала через пару дней вещи Гулова, и он без особой радости вернулся рентгенологом в Энск.
В свободное от работы время он брался за кисть, продолжая гнать один за другим в полный рост портреты рыцарей от медицины.
Однако и в выходные дни больница частенько звала на работу.
В художественных мастерских Вячеслава недолюбливали. «Мало работает!» – говорили те, кто с проворством мышей умели отыскать выгоду в худфонде, перехватить заказ, угодить заказчику.
– Жизнь хреновая вокруг! – соглашался Жилкин. Помогал заработать ребятам семейным, …и несемейным тоже. Сделался популярным в фонде, не отдавая себе отчёта в том, что за торгашеский люд липнет к нему. В шутку Юру прозвали Рюриком – королём среди местных художников.
– Ну что, Рюрьчик, однодневку порешь? – вопрошал Вячеслав, когда заходил к Жилкину в мастерскую.
– Жизнь требует…
– Жизь-зь. Скажи проще… – и разворачивал перед ним свой картон. – Поправь-ка мне лучше плечевой пояс.
– Давай! – напускал солидности Юра.
