— Ах ты змея! — крикнула Васильевна и хищно вцепилась в Дусину пышную шевелюру.
Коридор взвизгнул.
— Дуся, — решительно приказала Мая, — забирайте ваши вещи! И постель тоже.
От неожиданности Васильевна выпустила противницу.
— А куда? — испуганно спросила Дуся.
— К нам. В нашу комнату.
— У нас же и так тесно, — заметила Ирина.
— Ничего. Стол вынесем. Кровать станет, — ответила Мая. — Дуся, ты хочешь жить с нами?
Дуся вдруг зарыдала.
— Избавили, — с облегчением сказала Васильевна. — На свою голову берете…
Через полчаса Дусина кровать уже стояла у окна вдоль подоконника.
Белокурая подруга Путиловой помогла Дусе забрать чемодан из комнаты № 11.
— А я ведь завтра должна переселиться на сейнер, — вспомнила Ирина. — Так что, Маечка, действительно ничего страшного.
Дуся постелилась, всхлипывая. Было уже полтретьего ночи. Легли. Погасили свет.
Мая взглянула в окно.
Бессонный огонек продолжал светить.
Утренний остров был изъеден туманом.
Все тот же огненно-рыжий петух вдумчиво кукарекал с барачного крыльца.
Сын Васильевны, Васька, стоял рядом, крошил ломоть хлеба на ступеньки, на землю.
Петух вовсе не испугался вышедших из дверей девушек. И когда Мая осторожно прикоснулась к нему, дал погладить себя по алому гребню и переливчатой шее.
— Твой петух? — спросила Мая.
— Всехний, — ответил Васька. — Какой-то дурак привез с материка петуха да курицу. Куру поймали да пошамали умные люди, а Петька — он жилы одни. А может, жалеют, потому кричит как в России.
Теперь петух отрывисто клевал чуть ли не из Васькиных рук.
— Так это ты на заводе работаешь? — хмуро спросила Ирина.
Она не выспалась. Недовольно стояла с чемоданом и чертежами на крыльце.
— Вась, а ты в школу ходишь? — спросила Мая, присев на корточки перед мальчиком.
Он прыгнул с крыльца.
— Тебе какое дело!.. Ходил два класса.
Дверь барака с треском раскрылась, и подругам, а также всему туманному миру предстала Дуся-Ирен в своем красном беретике на пышной башне волос, в лихо расстегнутом ватнике, брюках, заправленных в сапоги.
— Петушком интересуетесь? А ты, Васька, петушка не подманивай! А то они с матерью живо сообразят — перышков не останется!
— Идем, Дуся, — с раздражением сказала Ирина, взглянув на часы, — у меня осталось пятнадцать минут.
Пройдя полянку, они втроем начали спускаться в туман.
— Дуська, гадюка колымская! — раздался вслед приглушенный расстоянием и туманом голос Васьки.
— Вот зараза! — рассмеялась Дуся. — Это его мать научила.
— Конечно, мать, — сказала Ирина. — Он уже и курит вовсю. Майк, вы бы его тут конфитюром, что ли, угостили. Несчастный мальчишка.
— При чем конфитюр? — взорвалась Мая. — Вот, Ирочка, это, наверно, и есть буржуазная жалость, либерализм какой-то… Тут человек погибает! Он ведь один. Совсем без других ребят. Мать его в кого превратила? Как он выражается!.. А ты? Тут надо решать, а не откупаться конфитюром. Дуся, а ты чего молчишь? Правильно я сказала? Правильно я сказала!
Дуся ласково взяла Маю под руку.
— Ирина, вот ты скажи мне: чего она такая ко всем горячая?
Мая сердито освободилась, промолчала.
Она сама уже не раз тоскливо задумывалась о том, что для людей высшая радость — незаметно помочь, хоть в чем-нибудь помочь человеку. Любому. В книгах и кинофильмах это считалось очень хорошей чертой, положительным свойством характера. Но странное дело: всегда или почти всегда искреннее и доброе движение ее души потом обязательно наказывалось или насмешкой, или непониманием, или просто жестоким равнодушием к ней самой. Она вспомнила, как познакомилась в больнице с молодой женщиной — Ингой, которая перенесла операцию на сердце. Как ночами не спала, подносила Инге то судно, то лекарства, читала ей вслух… Казалось, они подружились навсегда. Выходя из больницы, Инга заплакала и сказала, что считает Маю, у которой никого нет, своей сестричкой и будет ее навещать. И навестила ее. Один раз. И потом один раз передала килограмм яблок. Всё. Больше она Ингу никогда не видела.
Потом, со стороны, Мая узнала, что у нее все в порядке. И семья. И работа. И здоровье.
Нет, кроме Ирины и Георгия, не было у Маи ни одного близкого человека. И еще появилась Дуся — простая, чем-то несуразная, пережившая большую трагедию женщина. У нее ведь тоже совсем никого нет.
Мая подхватила Дусю и Ирину под руки, но идти так оказалось неудобно — слишком узок был деревянный тротуар…
«Космонавт», рокоча двигателями, покачивался у пирса среди молчаливых и неподвижных сейнеров. На мачтах «Космонавта» горели бледные в рассветных лучах огни.
У сходней стоял Георгий и какой-то худой человек в морской фуражке и грязном плаще.
— Вы что, будете исполнять или нет? Понял?! — говорил худой и странно оседал на доски причала.
Георгий вздергивал его за ворот плаща, повторяя:
— Уйди, голуба, уйди… Выспись.
— Я вам покажу «выспись», я — портовый надзор! Понял? Я вас оштрафовать могу. Понял?
— Проваливай-ка отсюда! — сказал Георгий, отталкивая и тут же подхватывая пьянчугу, который так и норовил свалиться в воду между пирсом и судном.
