Прогулки все более пробуждали во мне интерес к окружающему миру. Дома были книги Некрасова, Гоголя, том сказок из «Тысячи и одной ночи» и, наконец, побывавший во многих руках, лишенный множества первых и последних страниц учебник всеобщей истории в художественном изложении. Будь у нас тогда еще и сочинение XV века «Хожение за три моря» Афанасия Никитина, можно было бы увидеть, что там «Шамахея», то есть Шемаха, упоминается далеко не однажды. Я как-то незаметно для себя узнал назначение букв — не помог ли тут все тот же Иосиф? — и постижение грамоты последовательно раскрывало передо мной тайны книг. Остро запомнились «Кому на Руси жить хорошо», «Тарас Бульба», «Ревизор». Со страниц «Тысячи и одной ночи» несся ко мне запах восточного средневековья, страницы манили своей загадочностью... А вот на столе передо мной учебник истории. Мелькают забытые миром имена: Хлодвиг, Родерик, Аттила... Время сделало тени этих людей прозрачными, бесплотными, а ведь когда-то... когда-то каждое из этих имен исторгало гром. Однако они вдруг бледнеют и в моих глазах, потому что я вижу новые слова: «испанские арабы», «Мавританская Испания»,
«гренадский эмират, Альгамбра»... Таинственно, звучно. И однако же, как «верблюжатники» — арабы — смогли пробраться к дальнему европейскому полуострову, в мир чужой культуры? Зачем им это было нужно? Я долго разглядывал старинный географический атлас, но вопросы не уходили, а множились.
Мне шел одиннадцатый год. Я записался в городскую библиотеку, где правил азербайджанец (тогда говорили «тюрок») Садыхов — недавний красноармеец, ныне с костылями и протезами вместо ног. Он аккуратно записывал названия отпускаемых мне книг, всегда был вежлив, благожелателен. Но вскоре мне стало не хватать садыховских книжных богатств, я стал оглядываться по сторонам.
Мы жили в Шемахе уже два года. За это время у нашей семьи появилось много знакомых как среди «тюрок», так и в среде русскоязычных жителей. Один из них — Александр Николаевич Арнольд. Когда-то блестящий офицер лейб-гвардии в Петербурге, в 1909 году он вышел в отставку в чине полковника, переехал в Среднюю Азию, потом на Кавказ. Теперь этот одинокий старец, постоянно бывший «под мухой», жил в крохотной комнатке переполненного жильцами дома. Мебели почти не было. Единственным сокровищем Александра Николаевича являлся альбом с фотографиями из навек ушедшего петербургского прошлого. Достаток у полковника были весьма скромный, в основном он уходил на приобретение водки, поэтому он обедал по очереди у разных знакомых, в том числе и он у нас. Арнольд был красноречивым рассказчиком — восседая в гостях, он сыпал анекдотами и воспоминаниями. Вероятно, речевой дар внушал ему постоянное желание выступать на сцене единственного городского клуба. Наш Иосиф рисовал ему афиши, а во время спектаклей превращался в суфлера. Ставились пьесы Чехова «Медведь», «Юбилей». Хлебнув перед выходом на сцену горячительного напитка «для храбрости», Александр Николаевич появлялся перед зрителями и гремел: «Двенадцать женщин бросил я! Девять женщин бросили меня! Да, господа!»
Однажды он и адвокат Кегель открыли винный магазин. Товар им одолжил знакомый винодел армянин Мисак. Заведение просуществовало одну неделю, потому что оба его устроителя, как утверждали разносчики городских новостей, сами опустошили все бутылки.
Было в Шемахе и несколько русских землемеров. Где и как они работали, видеть не пришлось, но помню, как днем они появлялись в пустующем городском клубе, шумно беседовали (наша квартира нахо
14
Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ
лилась в соседнем помещении), а иногда и пели песни — у кого-то из них был приятный баритон:
Есть в Батавии маленький дом На окраине где-то, с окном, И в двенадцать часов И китаец-слуга Снимает с дверей засов.
И за тенью является тень,
И скрипит под ногами ступень,
И дрожит перепуганный мрак
От частых споров, скандалов и драк.
Из-за пары потрепанных кос
С оборванцем подрался матрос,
И два тела сплелись, и над ними, дрожа,
Сверкнул огнем блеск ножа...
Помню еще и радиомеханика Ивана Попова, который кроме того был и киномехаником. Именно он привозил из Баку ленты в коробках и прокручивал их перед зрителями. В Шемахе смеркалось рано, сеансы проходили в просторном дворе, уставленном скамейками. Экраном служили сшитые простыни, навешанные на глухую стену выходившего во двор дома. В таком кинотеатре я увидел фильмы «Девушка с коробкой», «Знак Зорро», «Абрек Заур», «Мисс Менд» и несколько других картин, бывших в прокате на исходе 1920-х годов. «Киношник» Иван Попов, сам красиво рисовавший свои афиши, запомнился как человек с разнообразными культурными интересами. В памяти рядом с ним стоит работник райкома партии Петр Добрыднев, единственный в Шемахе эсперантист.
