Свет в конце аллеи полностью

Ташкент был очень шикарный и современный город, и в нем было очень мало восточного, может, раньше и было когда-нибудь, но от землетрясения все очень пострадало, и теперь здесь были только километровые асфальтовые площади и трех-четырех видов дома из стекла и панелей. Зато базар был замечательный, было много овощей и фруктов, и были всякие красивые люди, похожие то на цыган, то на японцев, то на итальянцев или греков (может, они и были греки). После обеда у них было свободное время, и Людка повела свою группу в сувенирный отдел универмага, однако пришли они туда очень неудачно, она это увидела еще на подходе к универмагу, потому что огромная очередь обхватывала весь огромный универмаг, а из отдела сувениров, через стекло, туристы могли легко видеть, что внутри зала на первом этаже происходит самая настоящая свалка — и никто, конечно, не мог понять, раз уж Людка сама не могла понять, что же тут творится. Но через некоторое время из этой свалки вырвался весь мокрый от пота, очень красный человек в тюбетейке, и на шее у него было длинное ожерелье из рулонов туалетной бумаги, только тогда Людка и даже кое-кто из французов догадались, что это продавали туалетную бумагу. Людка стала им что-то такое говорить, про то, что раньше узбеки не знали туалетной бумаги, но теперь очень резкий скачок сознательности привел сразу к нехватке и так далее, но Людке не удалось кончить, потому что из-за угла универмага показалась новая толпа, которая с шумом продвигалась ко входу, и при этом милиция расчищала вход, чтобы можно было вкатить тележку, но через стекло сувенирного отдела видно было, что на этой тележке лежат обыкновенные женские сапоги. Среди французов возник очень быстрый, непонятный спор, и Людка не знала, как она должна участвовать в этом споре, но Марсель, умничка, объяснил им наконец, в чем главная причина — в том, что люди здесь получают слишком много денег и товары не поспевают за зарплатой. Учитель Жильбер задал ему сразу вопрос, не называется ли это инфляцией, но Марсель разделал его под орех и обвинил в правых настроениях и невежестве, потому что в этой стране, согласно всем данным, уже двадцать пять лет не было никакого повышения цен на основные продукты, почти что ни на какие.

Когда они вернулись в гостиницу, Людку вызвала толстая дама из Интурбюро, которая утром рассказывала на вступительной беседе, какая у нее с мужем типичная узбекская семья, что у них две машины и все дети учатся в университете. Теперь дама сказала, что это Людка виновата в том, что они не вовремя пошли в универмаг, вообще надо было лучше вести их в «Березку», где нет людей и поэтому никаких накладок не бывает. Она разговаривала с Людкой свысока и при этом блестела тридцатью золотыми зубами и еще ковыряла в них пальцем, так что Людка пошла наверх вся зареванная, а тут еще Марсель остановил ее в коридоре и стал говорить, что он, конечно, дал отпор этому правому прихвостню буржуазии и всегда будет отстаивать дело нашей страны, но ей, Людке, он, совершенно интимно, может сказать, что, конечно, у нас, в нашей стране, не самый настоящий социализм, а настоящий будет построен у них во Франции, когда коммунисты возьмут власть… Людка была и без того издергана своими неприятностям и, и разговором с начальницей, и звонками в номер, к тому же Марсель спросил у нее на правах друга, где бы ему на вечер можно было найти проститутку местного происхождения, так спросил, будто он у себя где-нибудь в Париже или в колонии, в общем, Людка уж тут окончательно психанула и стала кричать, что у нас тут не Франция, а первое в мире государство и что у нас нет проституции, что касается социализма, то — вот он, какой есть, а если вам не нравится, то ваше дело, ничего другого вам не будет (проституток французы, кстати, себе нашли очень просто, потому что они все разгуливали по гостинице и их пропускали без хлопот, как будто они были какое-нибудь начальство или представители прессы).

У себя в номере Людка поплакала немножко и уже начала жалеть, что она нагрубила Марселю, но оказалось, что он совсем не обиделся, а пришел к ней вечером пьяненький и сказал, что у него была такая птичка, пальчики оближешь, но чертовски дорого, дороже, чем в Амстердаме, а там все-таки больше выбора.