Свет в ночи полностью

Мгновенный свет и неизбывная мука как раз и отлича­ют Раскольникова от Петра Верховенского, погруженного безвозвратно в кромешный мрак. Мне думается, что в сво­ей книге о Достоевском Мочульский чрезмерно поторопился приговорить Раскольникова к погибели. Ведь автор «Преступ­ления и наказания» опирался на нечто весьма существенное, когда заговорил в эпилоге романа о возможном преображе­нии своего героя. Пройдя через все соблазны духовного бун­та, каторгой искупил Достоевский свое смертное прегреше­ние. Грех Достоевского есть грех Раскольникова. Свет и му­ка — залог спасения падших. Но разве могла бы просветлеть, хотя бы на мгновенье, физиономия Петра Верховенского, надругавшегося над собственным отцом и предавшего свое отечество? Этот идейный убийца, творящий зло ради зла, не ведает горькой муки. Он ничуть не задумываясь, убивает беззащитного Шатова и толкает на самоубийство несчастно­го Кириллова, в припадке предсмертного безумия укусивше­го его за палец. С зловещей повязкой на пальце Верховен- ский преспокойно разгуливает, смеется, играет в карты. А вот Раскольников, когда пришли к нему мать и сестра, хоть и выглядел немного лучше вчерашнего, но терзался по- прежнему, и ему — замечает Достоевский, — «Не доставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на паль­це для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно нарывает палец, или ушиблена рука или что- нибудь в этом роде».

Раскольников испытывает боль от угрызений совести, боль, пусть до срока бесплодную, все же духовную. Ника­кими вещественными знаками погибели он непосредственно не отмечен. В творчестве Достоевского материальные при­меты всегда соответствуют в человеке чему-то внутреннему, имматериальному. Так черная повязка Петра Верховенского бесповоротно шельмует этого кровавого революционного изверга, эту солому, предуготовленную к сожжению в вечно­сти.

Отторгнутый от людей Раскольников пребывает как бы вне жизни, в страшной нерешенности. Теперь он сам едино­лично должен решить усилием внутренней воли, к чему скло­ниться и к кому пойти — к Богу или дьяволу. Однако ясно: стыть в ужасающей пустоте непереносимо, немыслимо. Близ­кие стали далекими, и нет с ними общего языка. Слова органичны, в разговоре мы направляем эти живые организ­мы к собеседнику, и от него возвращаются к нам ответные волны слов — живых существ, объединяющих нас друг с дру­гом. Но если нет общего языка, то и слова мертвы. Идейный убийца без немоты, уже нем духовно. Внешне общаясь с дру­гими, когда-то близкими, родными, ему остается только признать -свое заклятое одиночество, отторженность от все­го живущего. Раскольников сам заговорил с сестрою и ма­терью о своей прежней влюбленности в хозяйскую дочку, девочку больную, «совсем хворую»; но тут же назвав соб­ственное чувство бредом, добавил: «— Вот и вас... точно я из-за тысячи верст на вас смотрю... Да и чёрт знает, зачем мы об этом говорим.'» Злой полет, совершенный при содей­ствии духа глухого и немого, даром не прошел! Странно и знаменательно отвечает на это заявление Раскольникова его мать: «— Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, — сказала вдруг Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание; — я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик.

— Квартира? — отвечал он рассеянно. — Да, квартира много способствовала... я об этом тоже думал. А если б вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, — прибавил он вдруг, странно усмехнувшись (Подчеркнуто мною. — Г. М.).

Иные из персонажей Достоевского если и не постигают вполне, то все же чувствуют роковую мистику вещей, зда­ний, комнат. Конечно, не квартира, похожая на гроб, при­вела Раскольникова к преступным замыслам, но давняя гор­дыня, предуготовившая эти замыслы, вселила будущего убийцу в комнату, отражающую собою его злодуховное со­стояние и сущность его злодеяния. До конца ли понимал Раскольников то, что хотел высказать, или нет, но его странная усмешка полностью соответствовала странной мыс­ли Пульхерии Александровны. От таких усмешек и мыслей у чрезмерно впечатлительного человека волосы на голове за­шевелиться могут.

Раскольникову казалось, что он совсем проваливается в собственную опустошенность. «Еще немного, — говорит До­стоевский, — и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки, этот родственный тон разговора при полной невоз­можности хоть об чем-нибудь говорить, — стали бы наконец ему решительно невыносимы. Было однако ж одно неотла­гательное дело, которое так или этак, а надо было решить сегодня, — так решил он еще давеча, когда проснулся. Те­перь он обрадовался делу, как выходу». (Подчеркнуто До­стоевским. — Г. М.).