Свет в ночи полностью

— Понимаешь теперь/? — сказал вдруг Раскольников с болезненно искривившимся лицом. — Воротись, ступай к ним, — прибавил он вдруг и быстро повернувшись, пошел из дома».

Два раза спрашивает Раскольников Разумихина, пони­мает ли он его. Первый раз перед этой потрясающей сценой и второй — немедленно после нее. Но слово «понимаешь» имеет здесь два совершенно разных значения: в первом слу­чае, вполне конкретное, житейское, во втором — глубоко мистическое, относящееся по существу уже не к пониманию, а к постижению. Что же такое было понято «с обеих сторон?» Тут речь идет не о самом преступлении Раскольникова, но о том, что оно метафизически породило. Странное «нечто», на подобие какой-то змеи-идеи, проскользнуло между Рас­кольниковым и Разумихиным. Нельзя словами определить особых, нам инопланных, «существ», порождаемых нашими грехами, пороками и злодеяниями. Но этими «существами» мы, невидимо для себя, населяем мир, и, когда умрем, уви­дим их. Гоголь — художник-визионер, обращаясь к нам, скажет в своем завещании о таких «существах»: «Соотечест­венники, страшно/ Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сея­ли в жизни, не подозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся». Не этих ли страшилищ пытался изобразить и Гойя, такой же, как Гоголь, художник-визионер?

Семя — преступление Раскольникова, плод — потусто­роннее чудище, из этого семени выросшее. Когда Раскольни­ков убивал, он ничего «не подозревал и не слышал». Теперь же, стоя лицом к лицу с Разумихиным, он вдруг «понял» — уловил духовным сознанием присутствие рядом с собою, какого-то страшного, безобразного «существа». Взгляд^ Рас­кольникова, усиливаясь с каждым мгновением, проник в ду­шу, в сознание Разумихина. Тогда «понял» и Разумихин и побледнел как мертвец. Потом он всю жизнь помнил эту ми­нуту. Но, как выясняется впоследствии, он и после этой ми­нуты не понял рассудком, что Раскольников убийца, пока тот сам не признался в своем преступлении.

Погружаясь в творчество Достоевского, надо забыть о психологии и психоанализе. С ними можно подойти к ха­рактеру, к душевному складу, но не к духовной личности человека. «Ведь в том-то и штука, — говорит Достоевский устами Порфирия Петровича, — что вся эта проклятая пси­хология о двух концах». В «Преступлении и наказании» дей­ствует не психо, но пневмо-анализ. Замечу, что я говорю сейчас о Достоевском не как о человеке, а как о художнике. Вне художества духовидение Достоевского прекращалось, и он беспомощно утопал в повседневности. Примером тому — «Дневник писателя». Там слишком часто делался Достоевский шовинистом и ксенофобом и был тогда «меж детей ничтож­ных мира, быть может, всех ничтожней он». Но и в «Днев­нике писателя» мысли его оживали, как только из публицис­та превращался он в художника.

*

Тотчас после разговора в коридоре, Разумихин вернул­ся к Дуне и Пульхерии Александровне. «С этого вечера Разу­михин стал у них сыном и братом». А Раскольников пошел прямо к дому на канаве, где жила Соня.

Почему он отшатнулся от матери и сестры, почему вре­менами ненавидел их? Тут возникает очень опасная мысль, неприемлемая для гуманиста — проповедника мертвой мо­рали. Падший, преступный не найдет духовной опоры в том, кто не падал, не вскрывал самого себя, не осуществил своих тайных вожделений и помыслов. По Достоевскому, душевная чистота, не проверенная на опыте, лишь прикрывает в чело­веке грехи и пороки. Где отказ от непосредственного опыта самовскрытия, там нет ни подвига, ни заслуги. Бережно хра­нящий свое сокровище при себе никому помочь не может и падшего не поднимет. Так Дуня со своей душевной чистотою, еще не испытанной в жизни, не могла бы ничем помочь бра­ту и ничего, «и сердцем ни умом, не поняла бы в его преступ­лении. Раскольников, чувствуя это, спрашивает себя: «А вы­держит эта или не выдержит? — Нет, не выдержит: этаким не выдержать! Этакие никогда не выдерживают».

Смирение Сони противостоит злой гордыне Раскольни- кова, но грех у них один. Смирение и жертвенность приво­дят Соню к падению во имя спасения других, гордыня дово­дит Раскольникова до убийства во имя самоутверждения. Преступление Раскольникова для него убийственно, паде­ние Сони самоубийственно. И вот встает вопрос, что грехов­нее — убивать других или самого себя? «А пуще всего тем ты грешница, — говорит Раскольников Соне, — что понапрасну умертвила и предала себя. Еще бы не ужас, что ты живешь в этой грязи, которую так ненавидишь, и в то же время знаешь сама (стоит только глаза раскрыть), что никому ты этим не помогаешь и никого ни от чего не спасаешь. Да скажи же мне, наконец, как этакой позор и такая низость в тебе рядом с другими противоположными и святыми чувствами совме­щаются?»