Свет в ночи полностью

Основную суть своих творений Достоевский глубоко за­брасывает в складки повествования. Делает он это как бы на бегу, ни на минуту не задерживая стремительности раз­вивающегося действия. Необходимо пристально с неослаб­ным вниманием следить за беглыми замечаниями, недогово­ренными намёками, будто бы случайно оброненными До­стоевским словами. В них то как раз и скрывается глубо­чайшее значение того, что он хочет сказать. Ничего нет не­лепее попыток отрывать в произведениях Достоевского ди­алог от того на чём он держится и чем живёт. А держится он на авторских молниеносных замечаниях, ничего общего не имеющих с ремарками в любой театральной пьесе, все­гда внешними, реалистически деловыми. Простодушных, но чаще недобросовестных сценических деятелей соблазняют в романах Достоевского фрагменты как будто бы взятые из классической трагедии. На самом же деле, диалог у Досто­евского органически срощён авторскими замечаниями и до­полнениями с лихорадочными забеганиями вперёд и торо­пливыми поворотами назад. Театральным постановщикам, режиссерам и беззастенчивым писателям, коверкающим до полной неузнаваемости творения великих писателей, следо­вало бы помнить непреложный закон: в искусстве форма и содержание друг от друга неотделимы. Изменить форму, из­менится и содержание. Ни одного слова в художественном произведении безнаказанно переставить нельзя. Но приспо­соблять романы Достоевского к театральным подмосткам есть особое, ни с чем не сравнимое, варварство. Хорошо ска­зано у Ремизова: «Действующие мысли, не лица — так толь­ко и можно говорить о героях Достоевского, это не «Анна Каренина». Но и реалистические романы Толстого искажать не подобает. Когда «Анну Каренину», ещё при жизни Тол­стого, впервые перекроили для французской сцены в Па­риже, Толстой, пожав плечами, вполне резонно заметил: «Ежели бы я захотел написать театральную пьесу, я это бы сделал, но я написал роман, для чего же его коверкать». Од­нако с бессовестными зашибателями монеты ничего не по­делаешь. Государственные законы любой страны охраняют культурные ценности от явных погромов, учиняемых хули­ганами, но от могильных червей защиты нет нигде.

Отбрасывать в произведениях Достоевского авторские замечания, будто бы невзначай сказанные им, или его геро­ями слова, значит превращать творения величайшего худож­ника в сборище дико загримированных сумасшедших приз­раков, фантастических, но при этом весьма натуралисти­ческих, ревущих и воющих зверей, что уже совсем нелепо. Когда же эти невиданные звери на минуту замолкают, то всё не перестают метаться по сцене туда и сюда:

Точно сдуру на балу

Скачут тени по стеклу.

В «Преступлении и наказании» действие развивается стремительно, но есть положения, когда, нисколько не за­медляя лихорадочного наростания внешних и внутренних происшествий, начинают кружиться, топтаться на месте, ав­торские торопливые пояснения и беглые намеки. Это зна­чит, что наступило время для нового перелома в ходе внут­ренних, душевных и духовных событий, и вот, сейчас пор­вется пленка, отделяющая нас от миров иных, и обнару­жатся первопричины всего происходящего с нами в мире явлений, в котором мы бьемся и мучимся. В такие трудные, решающие минуты всё только-что казавшееся насущным, отступает в тень. Так было с Раскольниковым спешившим к Свидригайлову потому что «теперь пришло время». Мно­гое тревожило сейчас Раскольникова, так, например, не мог он догадаться, пойдет или не пойдет Свидригайлов с доно­сом к Порфирию. «Всё это, — говорит Достоевский, — его мучило и в то же время ему было как то не до того. Стран­ное дело, никто бы, может быть, не поверил этому, но о сво­ей теперешней, немедленной судьбе он как-то слабо, рас­сеянно заботился. Его мучило что-то другое, гораздо более важное, чрезвычайное, — о нём же самом и не о ком дру­гом, но что-то другое, что-то главное» (Курсив мой. — Г. М.).

Стоило ль «терять время на какого-то Свидригайлова/» — восклицал про себя Раскольников. «А между тем, он всё- таки спешил к нему; уж, не ожидал ли он чего-нибудь от него нового, указаний, выхода? И за соломинку ведь хвата­ются? Не судьба ль, не инстинкт ли какой сводит их вместе? Может быть это была только усталость, отчаяние; может быть, надо было не Свидригайлова, а кого-то другого, а Свидригайлов только так тут подвернулся. Соня? Да и зачем бы он пошёл теперь к Соне? Опять просить у ней её слез? Да и страшна была ему Соня. Соня представляла собою неумо­лимый приговор, решение без перемены... Нет не лучше ли испытать Свидригайлова: что это такое? И он не мог не соз­наться внутри, что и действительно тот на что-то ему дав­но уже как бы нужен».