Свет в ночи полностью

Для невидящих и неслыщащих, живущих в мире, по сло­ву Тютчева, как впотьмах, события и обстоятельства громо­здятся и цепляются друг за друга, будто бы совершенно слу­чайно. Для духовно слепых и глухих жизнь есть хаос, пос­кольку не вмешивается в нее и не наводит своих искусствен­ных распорядков трезвый людской рассудок. Однако у су­ществования, движущегося одновременно в трех взаимооб- щающихся планах, имеется своя безумная, с точки зрения позитивного рассудка, последовательность, постигаемая ин­туитивно и доступная только высшему художественному и религиозному сознанию. Бытие не укладывается ни в какие нами изобретенные научно-философские системы. Для них художник мышления иллошчен и несостоятелен. Но ведь у Достоевского, как замечает Ремизов, — «живая жизнь мы­слей, а для живой мысли последовательность (рассудочная, — добавлю от себя. — Г. М.) не обязательна». У Достоевско­го, — говорит Ремизов, — кипяток, огонь мыслей».

Мысль истинного художника мышления, накаленная до предела непосредственным опытом страданий и радостей, отстраняет научно-философскую логику и, взамен ее, по­рождает собственную, кровно и духовно неопровержимую высшую последовательность, всегда совпадающую с тайной закономерностью существования, с ее динамикой, с ее взрывчатой сущностью. В этой динамике, решающей судьбы вселенной, а, следовательно, и человека, не может быть места мертвенной случайности, потому что всё живет в напряженных поисках самоопределения и соборного воссое­динения. Хоть и невольно, но совсем не случайно обронен­ный убийцей футляр с серьгами подберет не случайно кра­сильщик Миколка и попадет в круговорот жизненных сцеп­лений и энергий, взвихренных ищущей, преступно дерза­ющей волей своего антипода — Раскольникова. Вещи, по Достоевскому, живут и пропускают через себя многораз­личные токи, идущие от человека. Вещи — это звенья, свя­зующие людей, находящихся, неведомо для самих себя, в непрестанном общении с духами света и тьмы. Крайности соприкасаются: внутренняя воля Миколки, жаждущего смирения и личной жертвенности, не могла не встретиться в жизни с ненасытной гордыней Раскольникова, жертву­ющего во имя самоутверждения не собой, но другими.

Я уже говорил, что нет в творениях Достоевского вто­ростепенных персонажей. Где всё воистину дышит, раскры­вая свою духовную сущность, там все одинаково важно, там средоточие повсюду, окружность нигде. Достоевскому, в силу основного замысла, нужно было поставить в центр своего повествования Раскольникова и тем обязать нас исхо­дить от этого символа, прослеживая нити, связующие его со всеми остальными мыслями-героями, живущими и дейст­вующими в романе-мистерии. Но мог бы Достоевский, рас­положив свой замысел на иной лад, пойти, скажем, хотя бы от Коха или Миколки-маляра и придти неминуемо к Раскольникову.

Если Кох роковым образом столкнулся с убийцей ро­стовщицы в качестве проводника ее мстительных намере­ний, то еще мистически глубже и бытийственней появление Миколки на путях Раскольникова, убившего безответную Лизавету. Миколка — это прежде всего мужественное пре­ломление того, что руководило всеми поступками бессозна­тельной Лизаветы, женственно пассивно воспринявшей и воплотившей в жизни идею самоотдачи и самопожертвова­ния. Эта идея, мужественно преломленная человеком, тот­час включает в себя высшее духовное сознание круговой поруки вины: «всяк за всех виноват». А когда так, то, при­няв на себя чужую лишь по виду вину, я порву порочный круг и приобщусь непосредственно к искуплению мирового зла. Именно так чувствовал и думал Миколка, и потому, если Соня Мармеладова — крестовая сестра злодейски умер­щвленной Лизаветы, то Миколка — названный брат умучен­ной праведницы, узревшей Бога. Это при ее невидимом со­действии обронил Раскольников футляр с серьгами, кото­рый и подберет Миколка, действенно включаясь тем самым в развитие жизненной мистерии, в религиозный процесс бытия.