Фэн хмыкнул и попробовал поставить лист бумаги на ребро. Безуспешно.
– Эта девочка не шаманка, но владеет магией, чтобы перемещаться внутрь фотографий. Однажды она падает в фото, снятое в дальних краях. В том мире есть высокие дома, небо переменчивое, полное секретов, и люди, которые так быстро проносятся мимо, что она не успевает их рассмотреть.
Бум! Фэн хлопнул по листу бумаги и пригвоздил меня взглядом к месту:
– Ты упала в фотографию.
Я кивнула:
– Да, верно. Мама повела меня сегодня в фотостудию. И там я провалилась в фотографию. – Я подалась вперёд в ожидании реакции, но Фэн ничего не ответил на это. – Фотограф сказала, что это место называется Ниу Йе. Оно поразительное. Дома такие высокие, и такие громкие звуки. Когда я вырасту, я туда поеду.
Фэн прищурился:
– Я тут тебе помочь не могу. Зачем ты мне это рассказываешь?
– Я должна кому-нибудь рассказать, а то меня разорвёт. – Я подтянула поближе руку, чтобы посмотреть, нет ли на ней швов, которые могут начать расходиться.
– И мне рассказать можно, потому что, если я расскажу ещё кому-то, мне никто не поверит. Потому что я выжил из ума. – Фэн вскинул голову: его смех был чистым, нефильтрованным, честным, как у ребёнка. – Боишься, что ты тоже выжила из ума, Айми? Ты не сумасшедшая.
Мне задышалось легче.
– Уж всяко не более сумасшедшая, чем я.
Мне задышалось тяжелее. В выражении лица дедушки Фэна что-то поменялось:
– А вот какая ты есть – так это волшебная. Ты можешь проваливаться в фотографии, что означает, что ты способна путешествовать в такие места, куда другие попасть не в силах. В другие времена ты могла бы стать шаманкой.
Шаманы жили в историях. Со стороны дедушки Фэна было безумным называть меня шаманкой, так что я сохранила свой секрет и никогда никому больше в Вечной Весне не рассказывала, что могу падать в фотографии.
Косые закатные лучи проникали в окна, подсвечивая брошенный на полу телефон. Я положила трубку обратно на базу, потом ещё несколько раз набрала номер сестры. Услышала сперва сигнал «занято», а потом тишину. Повесила трубку.
Я взяла камеру с обеденного стола. «Никон», который я купила подержанным, был моим постоянным спутником с первого года учёбы в Колумбийском университете. Я подрабатывала в библиотеке, чтобы позволить себе эту покупку: сто пятнадцать часов расстановки книг по полкам, по сто книг в час. Камера обошлась мне в одиннадцать тысяч пятьсот книг – много тысяч слов.
Натянув старый футбольный джемпер Дэвида, я вытащила из сумки катушки с плёнкой.
Моей «тёмной комнате», крошечному чуланчику, время от времени перепадало немного света от лампы накаливания, а время от времени – от красной. В глотке застрял металлический привкус. Места в чулане хватало ровно на то, чтобы уместились узкий столик, фотоувеличитель и я. Над головой сушились отпечатки, прицепленные к «кошачьей колыбельке» из металлических клипс и бечёвки.
Я опустила на стол камеру и картриджи, пристроив их среди подносов, реактивов, клипс и фотобумаги.
К стене над столом были пришпилены фотографии, которые я любила больше всего. Снимок Нью-Йорка, который привёл меня сюда. А ещё Йеллоустоунский национальный парк в лунном свете и маленький Дэвид со своим голубем.
Я закрыла дверь и выключила лампочку. Муж соединил её с табличкой «Не беспокоить» на наружной стороне двери так, чтобы надпись загоралась, когда гаснет свет.
Благодаря «Полароидам» я узнала, сколько длится минута. В полной темноте, пока я проявляла плёнку, время растягивалось в воздухе, отзываясь в теле волнением. В отпечатанной же фотографии время замедлялось до полной остановки. Я закрыла глаза – не потому, что так стало бы ещё темнее, а потому, что, если моргать, ритм меняется. Когда я опускала веки, темнота становилась моим выбором.
Пальцы нащупали кнопки в задней части камеры и нажали на обратную перемотку. Когда я открыла отсек для плёнки, картридж скользнул мне в руку. Я развернула пленку, опустила в ванночку, прижала и, пока она проявлялась, вдохнула токсичные реактивы.
Включив красный свет, я открыла глаза. Мир размылся, из совершенно чёрного став красным. Окружающие предметы сделались предельно контрастными, и даже чернейшая чернота тени окрасилась багрянцем.
Первое фото было снимком чётко очерченного дерева на восходе. Свет прорывался сквозь крону сзади, отчего всё дерево, казалось, пылало. Один на один с фотографией, я зажала её между ладоней, опустила голову и впитала в себя отпечаток.
Дерево превратилось в пузыри красновато-серых чернил, разбрызганных по бумаге, которые затем соединились в ветви и листья. Тыльной стороной ладони я чувствовала деревянную столешницу, очень твёрдую. Я сосчитала удары сердца. Ничего не произошло. Я шлёпнула по столу рукой.
Каждый свой день я начинала в темноте, проявляя фотографии, которые сделала накануне. И жадно надеялась, желала, молилась получить в итоге ту, в которую смогу упасть. Ту самую, которая наделит все остальные – наделит меня, – смыслом.
Каждый день я терпела неудачу.
