Мужчины, хотя их едва ли можно было назвать людьми после содеянного, дёрнулись от ужаса, их тела судорожно забились на крюках. Верёвки, туго стягивающие запястья, казалось, вот-вот врежутся в плоть до костей. В их глазах, ещё недавно полных животной похоти и самодовольства, теперь плескался первобытный страх.
– Пожалуйста… не надо… пощадите… – взмолился один из них. Кровь, смешанная с соплями и слезами, ручьями стекала по его разбитому лицу. – Мы… всего лишь выполняли приказ…
Я издал звук, отдалённо напоминающий смех. Но в нём не было и тени веселья.
– Приказ? – переспросил я, голос сочился ядом. Я подошёл к нему вплотную, так, что он мог чувствовать моё дыхание на своём лице. – Это Замир приказал вам её изнасиловать? Он велел вам наслаждаться её мучениями, её криками, её беспомощностью? Отвечай, тварь! Не молчи, когда я с тобой говорю!
Мудак судорожно открыл рот, его губы задрожали, собираясь что-то сказать, возможно, попытаться солгать, вымолить прощение. Но потом его взгляд встретился с моим, в котором не было ничего, кроме холодной ярости и обещания невыносимой боли. Ублюдок тяжело сглотнул и медленно, как приговорённый к смерти, опустил голову, уставившись в бетонный пол.
Молчание было красноречивее любых слов. Это было подтверждение того, что этот акт чудовищного насилия не был частью приказа, Замира. А их личное развлечение.
– Решили проявить инициативу, ублюдки? Показать, на что способны? Почувствовали себя хозяевами положения?
Я медленно обвёл взглядом остальных двоих. Они тряслись, как в лихорадке, их тела конвульсивно подёргивались на крюках, издавая жалобный скрип металла. Глаза, расширенные от ужаса, метались по подвалу, ища несуществующий путь к спасению.
– Вы думали, что можете просто так, безнаказанно, взять то, что вам не принадлежит? – продолжал я тем же лишённым каких-либо человеческих эмоций тоном, медленно обходя их и наслаждаясь их страхом, впитывал его как губка. – Думали, что можете растоптать чужую жизнь, сломать, осквернить, и вам за это ничего не будет?
Тот, что висел слева, самый молодой из них, почти мальчишка, с редкими, едва пробивающимися усиками над верхней губой и испуганными глазами, вдруг заскулил, как побитый щенок:
– Мы… не… Замир… он бы нас убил, если бы ослушались… он сказал, взять её, припугнуть…
– Припугнуть? – я резко остановился прямо перед ним. – Вы называете ЭТО «припугнуть»?! – взревел я, и мой голос эхом отразился от бетонных стен, заставив его вздрогнуть всем телом. – Вы изнасиловали её! Вы, мрази, слышали, как она кричала? Вам это нравилось?
Он сильно зажмурился, по его щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью и грязью.
– Нет! Нет! Простите! Умоляю…
Их жалкие оправдания, трусливые попытки переложить вину на своего босса, и запоздалые мольбы о пощаде – всё это лишь подливало масла в огонь моей ярости.
Я повернулся к столику, на нём аккуратным рядом лежали различные «инструменты». Взгляд задержался на них лишь на мгновение. Мне не нужно было ничего экзотического. Боль – универсальный язык. И я собирался говорить на нём очень доходчиво.
– А теперь, – я взял в руки тяжёлый металлический прут, ощущая его холодный вес в ладони, – вы расскажете мне всё. Где Замир? Адреса, контакты, имена пособников, маршруты передвижения. Всё, что знаете. И я настоятельно не советую вам врать, что-то утаивать или пытаться водить меня за нос. Потому что за каждую ложь, я буду отрезать от вас по кусочку. Медленно. Чтобы вы успели в полной мере насладиться процессом. А потом я спрошу снова. И снова. Пока не услышу то, что мне нужно. Вам понятно, ублюдки?
Не дожидаясь ответа, я с размаху ударил концом прута по бетонной стене, прямо рядом с головой первого, самого говорливого ублюдка. Раздался оглушительный звон. Кусочки штукатурки и бетонной крошки посыпались на его окровавленное лицо. Он взвизгнул от неожиданности и ужаса, его тело конвульсивно дёрнулось на крюке.
– Я не слышу! – прорычал я, мой голос сорвался на звериный рык. – Вам понятно, мрази?
– Да! Да! Всё расскажем! Только не убивайте! – закричал он, захлёбываясь собственными слезами и соплями.
– Убивать? – я криво усмехнулся. – О нет. Вы умрёте нескоро. Сначала сполна заплатите за мою женщину. За каждую её слезу, крик, кошмар, который вы ей «подарили». А потом заплатите за Алёну. За то, что лишили жизни хорошего человека.
Я медленно подошёл к тому, кто всё это время так и не поднял головы, чьё молчание было самым красноречивым признанием. Он висел, обмякнув, его плечи тяжело опустились.
– Начнём с тебя, герой, – прошипел я, касаясь холодным концом прута его щёки. – Ты ведь был особенно активен, не так ли? Тебе понравилось больше всех, да? Ну так рассказывай. Где ваш трусливый Замир прячется?
Его плечи затряслись ещё сильнее, всё его тело охватила крупная дрожь. Он что-то невнятно пробормотал, но слов было не разобрать за его всхлипами и стуком зубов.
