— С вечера все как по маслу... — с дрожью в голосе заговорил Хмыров. — Засели, окопались. Огонь как огонь. Обошел взводы. Два по скатам, третий — на самой вершине. После полуночи артналет и бой наверху. Сумасшедший. С маху туда. Подлетаю, а мои обратно — без патронов уже. Собрал людей — и наверх! А там не подступись! От взвода лишь семеро уцелели: все полегли. Как саранча на них набросились, товарищ подполковник...
Срывающийся голос офицера глух и накален.
Противник захватил у него лишь самую вершину. Но с нее весь город виден, как в пригоршне. Установи немцы орудия и минометы — ни пройти, ни проехать. Ясно — выбивать немедленно. Только трудно придется, ой трудно. Ее не возьмешь сейчас и батальоном.
Такой штурм, салют Москвы — и такая беда! «Эх, Хмыров, Хмыров! Дорого обойдется тебе высота с часовней, очень дорого».
— Значит, бросили роту — и ко мне...
— Никак нет, там комбат остался, он сам послал меня...
Ясно, нужно докладывать комдиву. Как после салюта Москвы сказать ему, что ключевая высота у противника?
— Вы что, Жаров? — услышал он голос Забруцкого. — Что противника распустили: палит и палит.
Комдив отдыхает, и приходится докладывать его заместителю. Опять будет метать громы и молнии. Однако в прятки играть нечего, и время не терпит.
— Высота с часовней... — бухнул Андрей напрямки, — опять у противника, он и бьет оттуда. Будем сбивать.
— Вы что! — опешил Забруцкий. — С ума посходили! Как смели? Почему молчите? Почему бездействуете? Да вас под трибунал мало! Немедленно вернуть! Слышите, немедленно! Лично отвечаете.
— Будет исполнено, — тяжело вздохнул Жаров, опуская трубку.
Но Забруцкий, видно опомнившись, тут же позвонил сам и сердито потребовал объяснений. Жаров доложил.
— Виновники, виновники кто? — горячился Забруцкий.
— Взвод бился героически, погиб почти полностью. Считаю, командира роты судить не за что. Да, Хмыров. Нет, и отстранять не следует...
— Высоту взять! — подтвердил свой приказ Забруцкий.
Окончив разговор, Жаров обернулся к Хмырову. Тот стоял теперь весь красный и взмокший. Руки, лицо, вся вдруг сгорбившаяся фигура выражали смятение. Его одолевали горечь, обида, боль.
— Не трибунал страшен, товарищ подполковник. Об одном прошу — разрешите в бою искупить...
— Идите, Хмыров, я верю вам. Сейчас об одном думать будем — о высоте.
— За доверие спасибо, товарищ подполковник. Никогда не забуду, — голос его вдруг дрогнул и сорвался. Хмыров еще говорил что-то, губы его шевелились, а голоса не было, и по щекам одна за другой скатились две слезы.
Жаров порывисто шагнул к офицеру и взял его за плечи.
— Эх, командир, командир! — прижав его к груди, сказал он с сочувствием и вместе с тем с той твердостью, которая не обещает снисходительности. — Война — не детская игра. Тут все возможно. Не думайте, что успокаиваю. Я требую, безоговорочно требую, чтоб все обязанности исполнялись с удесятеренной энергией. Слышите, Хмыров!
Вернувшись к столу, Жаров снова взял уже подписанный наградной лист. «Представляется к ордену Красного Знамени», — прочитал он последнюю фразу. Нет, уже не представляется. К сожалению, нет! Но и в обиду его не давать, не то Забруцкий как коршун налетит... Как ни странно, именно сегодня Андрей впервые подумал о Хмырове с сочувствием и участием. Защитить командира больше некому.
В роту Хмырова Жаров отправился вместе с Березиным. Собрал оставшихся в живых бойцов взвода, поговорил с ними в окопчике, выдолбленном в каменном грунте каверзной высоты. Затем вызвал офицеров.
— Так как же? — взглянул он на Хмырова.
— Костьми ляжем, а возьмем. Я сам пойду первым...
— Я сам, я сам! — передразнил его Жаров, потеряв терпение.
— «Я сам!» может мальчишка болтать. А у командира свое место и свои обязанности, — добавил Березин.
Румянцев с упреком взглянул на Хмырова: опять сорвался.
Часа через два был разработан и план удара. Батальон Румянцева будет пробивать справа. Слева их ударит Думбадзе. Они возьмут высоту с часовней в большие клещи. И немцам тогда либо бежать, либо погибнуть.
Незадолго до начала действий прибыл Забруцкий. Вид у него, как у прокурора, только что изобличившего преступника. Виновность доказана, остается лишь определить меру наказания. Потирая руки, полковник вышагивал из угла в угол.
— Ну, а что с Хмыровым решили, разжаловать или как?
Андрея так и передернуло. Конечно, вина командира немалая, ответ ему держать придется. Нельзя же, однако, быть и столь несправедливым. Москва салютовала двадцатью залпами из ста двадцати четырех орудий, и не одно из них било за подвиг Хмырова. А тут — «разжаловать или как?». Ладно, будь что будет!
— Вот! — он взял со стола и протянул Забруцкому наградной лист.
— Что, что? — вытаращив глаза, даже привстал Забруцкий. — Орден Хмырову? Этому разгильдяю и трусу?
— Герою Шаторальяуйхей, товарищ полковник.
— Вы что, смеетесь или всерьез?
— Там все написано, — указал Жаров на лист, который заместитель командира дивизии с пренебрежением вертел в руках.
— Ну, это не пройдет так, — вдруг ощетинился он, хмуря брови. — Думаете, помянули вас в приказе, так теперь все можно. Не пройдет!
