«Все равно умрешь».
«Правда не умирает!»
Палач отсек ему голову, и алая кровь потоком хлынула в кипящий котел, смешиваясь с металлом.
Скоро и колокол отлили, на черную башню подняли. А созрел урожай — велел Аспид бить в колокол, чтоб несли ему хлеб и долги. Громовой голос колокола, чистый и властный, несся от села к селу и от города к городу, сзывая жителей придунайского края. Но что за чудо! Как по сигналу вспыхнуло вдруг восстание, и снова запылали усадьбы богачей. Аспида живым сожгли на площади, и черный пепел его развеяли по ветру.
Немало прошло лет, пока удалось Анталу погасить восстание. Он приказал утопить в Дунае колокол и никогда не вспоминать о нем. С тех пор и не знают люди, где тот диковинный колокол с голосом правды. А кто ищет его, те кровью и жизнью расплачиваются за свою смелость. Только все равно ищут!
Затих Миклош Ференчик, и бойцы затихли.
«Трудно, ой трудно найти правду!» — вглядываясь в лица мадьяр, с горечью подумал Павло Орлай, и в душе его заискрилось вдруг желание помочь этим людям в поисках их правды. Дунайский колокол! Разве не сродни он колоколу Говерлы!..
Оказывается, корчма, в которой находились бойцы, давно знаменита: лет сто назад в ней выступал Шандор Петефи.
Напомнив о великом поэте, учитель сел за рояль и заиграл бравурный марш.
— Что за музыка? — шепнул Соколов, наклонившись к Орлаю.
— Гимн революции — «Национальная песнь» поэта.
— Скажи ты, — удивился и обрадовался Глеб, — знаю наизусть, а музыки не слышал.
С «гимном революции» солдат познакомила армейская газета и Глеб сказал Павло:
— Прочтем, пусть послушают! — и он первым прочитал по-русски:
Павло повторил по-венгерски:
— Талпра мадьяр!..
Венгры аплодировали неистово, и их глаза были полны восхищенного дружелюбия. Еще бы! Русские пришли к ним с лучшими стихами их поэта, имя которого было впервые признано не в литературных салонах Пешта и Буды, а в лачугах бедняков, в убогих тогда придунайских селах и даже здесь вот, в этой корчме. Учитель напомнил, где и как впервые прозвучали огневые слова поэта.
...Однажды с шумом распахнулась дверь и в зал кофейни «Пильвакс», где в ту пору собиралась революционная молодежь венгерской столицы, ворвался запыхавшийся юноша.
— В Вене революция! Пал Меттерних! Народ воздвиг баррикады! — прокричал он, вскочив на стол, и слова его прозвучали как взрыв бомбы. — Ужель мы будем колебаться, когда гудит ураган революции? Нет, мы будем действовать!
Это был Шандор Петефи, сподвижник легендарного Кошута, двадцатишестилетний поэт, вождь революционной молодежи. Он отверг предложение пойти к королю с петицией, заявив, что к трону пора подходить не с бумагой, а с саблей в руке.
На другой день Петефи поднял молодежь и, возглавив ее, захватил типографию, в которой и была напечатана «Национальная песнь». Она стала боевым гимном революционного народа.
— Нет, каков гимн! — восхищался Зубец.
— Любо-дорого слушать! — одобрил и Голев.
Учитель читал и про Тиссу, разлившуюся в бурном половодье и будто сорвавшую с себя цепи; и про тучи, набухшие могучей грозой; и про ветер, разрастающийся в ревущий ураган.
— Смотри, его стихи и сейчас воюют, — выслушав перевод, обрадовался Голев.
— Он и считал себя командиром, — напомнил Березин, — а свои стихи — отрядом, в котором слова и рифмы — его солдаты.
— Добрые солдаты! — похвалил Голев.
— Они сто лет в бою, да враг-то какой! Где им одним справиться! А кроме нас, помочь некому. Сам Петефи говорил, победа придет не из рук вымогателя, а из «святых рук, сеющих мир и свободу».
В эту ночь долго не спалось старому Ференчику. Старик заново переживал свою молодость. Гимн революции он впервые услышал в донских степях на русской земле и на всю жизнь запомнил пламенные слова. Долго метался на горячей подушке, бессильный забыться в спокойном сне. Как будто к нему обращался сам Петефи: «Выбирай, пока не поздно...»
Миклош Ференчик давно выбрал, но жизнь смяла, задавила. Он всей душой принадлежал этой воле, а палачи, свои и чужие, душили ее каждый день. Но пришли русские, и загорелась душа. У мадьяр теперь достанет сил оторвать руки палача от их воли.
Миклош чувствовал: пробил час освобождения его отчизны, и теперь не до сна!
Граф Эстергази! Семен Зубец познакомился с ним с первых же дней, как ступил на венгерскую землю. Правда, заочно. Даже без переписки. Ибо в ответ на любой из вопросов, чей лес, чья земля, чье поместье, ему чаще всего называли одно и то же имя — графа Эстергази. Богатства земельного магната казались бессчетными. Чем только не владел он в Венгрии! Самое же удивительное, о чем Зубец не мог и помышлять, его собственное счастье оказалось в руках сиятельного графа. И вот как это вышло.
