Когда изготовились к наступлению и осталось лишь подать сигнал, вдруг поступил приказ по радио: в 23.00 прекратить военные действия. Думбадзе и его начштаба Юров недоумевали: в чем дело? Неужели конец? Или их снова перебрасывают на другой участок фронта? Впрочем, гадать недолго. Сейчас прилетит Жаров, и все выяснится. Действительно, из-за гребня, отороченного зеленым лесом, вынырнул легкий армейский самолет. На дороге у штаба связисты заранее выложили посадочный сигнал, и возбужденные солдаты и офицеры быстро окружили подруливший По-2. Что им скажет комдив?
— Мир, товарищи! — громко и радостно объявил полковник, выбираясь из кабины. — Фашистская Германия складывает оружие!
Могучее «ура» огласило воздух. Тысячи самых восторженных чувств были слиты в криках солдат и офицеров. Их охватил азарт, какого они не знали за всю войну. Нет, за всю жизнь!
Но грохнул снаряд, на минуту заглушивший возбужденные голоса людей. Осколки со свистом пронеслись над их головой, и все инстинктивно присели. Запоздал лишь Ярослав Бедовой, и один из осколков угодил ему в плечо. Рука солдата измокла и стала красной от крови. К счастью солдат отделался легко.
Глеб рассвирепел. Вот те и кончилась война! Пока Таня делала перевязку, Жаров объяснил ход событий. Сегодня ночью, в 23.00, прекращаются все военные действия. Сама капитуляция начнется завтра, с семи утра. Идут последние минуты войны.
Нет, ни разрыв снаряда, ни ранение, воина, особенно обидное сейчас, ни смерть, какая бы ни встала на пути к победе, — ничто не в силах омрачить радость солдата!
Глядя на людей, Березин попытался хоть немного осмыслить случившееся, о чем напишут потом тысячи книг, либо прославляя, либо охаивая их победу, правдиво восстанавливая или искажая всю историю войны. И вот он, простой солдат, творец ее истории, безмерно радующийся своей победе!
Ведь это он, прервав любимое дело, за которое боролся всю жизнь, ушел на войну. Оставив родных и близких, забыв про покой и отдых, он изо дня в день бился с врагом. Своими траншеями опоясал чуть не всю Европу. Сколько перекопал земли! Его руками можно было бы построить тысячи громадных плотин и сотни чудесных городов. А он мерз на сырой земле, коченел в сугробах, в обнимку со смертью сидел в окопах или бесстрашно мчался в атаку. Не он ли своей грудью закрывал огнедышащую амбразуру дзота или с гранатами в руках бросался под грохочущий танк? Разве не он направлял свой горящий самолет в гущу скоплений врага? Не он ли бесстрашно шел на любые пытки и казни, свято предпочитая долг позору измены! Сколько же сложат песен и легенд этому «безумству храбрых»?!
Каждый день огонь и дым, кровь и смерть. Бесчисленны могилы его друзей, его боевых побратимов, у изголовья которых на почетный караул стало само бессмертие. Это он спас родную землю, спас миллионы людей, спас от гибели человеческую цивилизацию. Все он, советский солдат!
И вот безоговорочная капитуляция! Мир! Бессмертная победа!
Есть ли слова, которых ждали больше!
— Ура, победа! — все громче кричали бойцы. — Ура!
Разве можно остановить бурю, сдержать ураган, приказать успокоиться разбушевавшемуся морю! Бойцы снова бросились к самолету.
Жарова, Березина, Думбадзе — всех их подняли на руки и под несмолкаемое «ура» стали подбрасывать в воздух...
Освободившись от солдатских объятий, Жаров отошел чуть в сторону и вынул пистолет. Березин молча последовал его примеру. Сразу все стихли.
— За павших, друзья! — тихо вымолвил полковник. — За всех, кто не дожил до яркого Дня Победы! — и троекратно выстрелил в воздух.
«За Самохина, за Леона!» — вслушиваясь в торжественные залпы салюта, сказал про себя Яков.
Думбадзе пригласил комдива в помещение фольварка, и офицеры склонились над картами. Огонь прекратили ровно в 23.00. Последний снаряд противника разорвался возле фольварка в четверть двенадцатого. Андрей вскипел. Вот варвары, и тут не обошлось без провокации! Полк смолчал.
— Бдительность и бдительность! — напоминал Жаров.
А за окном неумолчный гомон солдат.
— Эх, нашим бы сейчас на Урал телеграмму! — размечтался Тарас Голев. — Вот бы радостный переполох, а?
— Еще бы! — подхватил Азатов. — Наши уральцы завтра порадуются. Мы повоевали, а они поработали как надо.
— А мне бы хоть на минуту сейчас домой заскочить, — вздохнул Павло Орлай. — Такая радость!
А через час позвонил Черезов и доложил, что слышен гул моторов, удаляющихся с фронта к тылу. Не иначе уходят. Его доклад тут же подтвердил и Румянцев. Все переглянулись.
— До семи утра ни с места, — произнес Жаров. — Мы не можем нарушить приказа.
Однако все настороже. Машины и люди наготове. Никто не спит.
Радиоприемники не выключались. Всю ночь говорила Москва. Радовал ее ликующий голос. Гремели боевые советские песни, и лилась родная музыка.
И вдруг из репродуктора снова тревожный голос Праги:
— Говорит Прага... Нас расстреливают из танков и орудий. Пришлите помощь. Говорит восставшая Прага... Пришлите помощь! — и снова по-чешски: — Руда Армада, на помоц! На помоц!! На помоц!!!
— Ах гады! Задавить хотят! — кипел Глеб. — Эх, сейчас бы ударить и туда, и туда!..
