— Всяко случалось, — отозвался Максим. — Ведь со мной как было — сегодня записался в ополченцы, а завтра уж на фронте, в окопах, и сразу тебе бой. Немецкая артподготовка вмиг оглушила. Забился в блиндаж и дрожу. А тут еще как грохнет, сверкнет, вижу только вместо наката небо над головой. Ничего не помню, ползу и ползу, куда ползу, сам не знаю. Смотрю, уткнулся во что-то. «Ты куда, подлец, куда ползешь, спрашиваю? Ах, трус поганый!.. Товарищи за тебя смерть принимают, а ты тикать. Марш назад!» — это я сам себе кричу. В жизни не ругался, а тут откуда только слова взялись. Вскакиваю — и обратно, сквозь огонь и дым бегу, задыхаясь от стыда, бегу. Со всего размаха прыг в траншею, винтовку — на бруствер и палю: вот вам, гады, вот, вот!..
— Боялся, значит, — облегченно вымолвил Ярослав.
— Началась атака... — не возражая, продолжал Максим. — Стреляю, ничего. Только увидел вдруг — танки. Один прямо на меня. Опустился на четвереньки и — по траншее. «Ты куда, Максим?» — слышу, трясут меня за плечи. «За патронами, — отвечаю, — кончились». «Что ты, опомнись, у тебя их полный подсумок». — Хвать за пояс, и правда, полный. «Гранат бы, — говорю, — надо...» «Бери, дуй на позицию, держись». Схватил — и обратно, а танк уж рядом. Будто к земле прижало. Слышу, над головой махина гремит, земля на спину сыплется. «Ах, трус поганый! Что ж ты делаешь!» — это опять сам себе кричу. Схватил гранату и в зад ему — раз! Запоздал только: ушел танк.
— Значит, все боятся? — вздохнул Ярослав.
— Хоть и не бегал больше, а страх всю душу замутил, — продолжал сержант. — Как быть, что делать? Иду тогда к политруку и вот, как ты мне, все начистоту и выкладываю. Усадил он меня и давай расспрашивать. А потом обнял за плечи и говорит: «Раз нашел мужество осудить себя, значит, уже победил свой страх. Иди, — говорит, — и знай, пока ты помнишь о долге, ты смел И честен». С тех пор сам себе верить стал, в силы свои. Давно ли, спрашиваешь, было? Давно, Ярослав, еще под Одессой, в сорок первом.
— А как мне поступать? — вернулся Ярослав к своему вопросу.
— Главное, себе верь, других не подводи, лишь делай, что нужно, и страху не будет. Ты смелый солдат. Вон только начал воевать, а уж орден.
«Орден, орден! — с горечью подумал Ярослав. — А все равно боюсь».
Но на душе у него стало легче.
Из Мулини через лесистый кряж змеится узкое шоссе. За хребтом шумно звенит Бистрица. Вдоль нее вьется стратегически важный путь. Развилка этих дорог у селения Сабаса — самое выгодное место для наблюдения, оттуда легко контролировать коммуникации противника.
— Вот сюда и посадите своих наблюдателей, — указал комдив по карте на голые скаты горы Цифля, сбегающие к развилке дорог.
— Люди будут надежные, — заверил Жаров.
— Кого пошлете? Соколова с Высоцкой? Женщину? — насторожился генерал. — Ах, радистка и снайпер. Хорошо. Раз проходов нет — пробивайте их боем. Засылайте в тыл врага мелкие группы, дезорганизуйте его снабжение, связь...
Возвратившись в полк, майор отправился к Думбадзе, чтоб на месте разработать план действий. У Николы день рождения, и друзья отмечают его двадцатипятилетие.
— Прошу, товарищ майор, прошу, — радушно пригласил Жарова именинник.
Жаров на минуту присел к столу, и Никола не утерпел прихвастнуть своим темпераментом:
— У нас все горит, товарищ майор: шашлык едим — горит, девушек ласкаем — тоже горит, а танки бьем — совсем хорошо горит!
— А сегодня, к сожалению, горит и твой день рождения, — поднимая бокал,, сказал Жаров. — Пусть твои следующие именины будут уже в мирные дни. Сейчас же пожелаем тебе успеха в бою!..
— Новая задача?
— Новая, товарищ Думбадзе.
— Всем или...
— Не всем пока, но очень важная.
— Работать сейчас?
— Сейчас.
Они долго сидели вдвоем, изучая карту, потом вышли на НП и во всех деталях обдумали план боя. Жаров напомнил ему о необходимости быть более настойчивым и инициативным.
— Разве у нас что не так? — удивился комбат.
— Не совсем так. Все очень тихо, задора нет. В полку не слышно второго батальона.
«Да, не слышно!» — огорченно повторил про себя Никола, расставшись с Жаровым. Конечно, позиционная оборона! Развернись попробуй. И все же, хочешь не хочешь, а признайся, многих одолело тихое равнодушие. Что ж, пусть этот бой станет началом. Пусть он напомнит о втором батальоне.
В канун рейда Якорева вызвал к себе Березин. Максим застал его в блиндаже. Замполит оторвался от газеты:
— Читал твои заметки. Хорошо, с душой написаны. Думаю, в тебе зарыт талант газетчика, — похвалил Березин.
— Какой же я газетчик, — возразил Якорев.
— Верно говорю, и тут нечего скромничать. Способности развивать надо. У меня есть брошюра Калинина об агитаторах. Почитай, умно написано. А еще вот, — протянул он книгу, — учебник по теории литературы. Старый, правда. Но и в нем немало ценного. Пригодится в работе. Станешь учиться и писать. Не отнекивайся. Это партийное поручение! — и, помолчав, добавил:
— А теперь я хочу тебя спросить еще об одном. Как молодого коммуниста-агитатора, можно сказать, военкора. В чем ты видишь смысл партийной работы? Что в ней самое главное?
