Немец услужливо подвинул карту с широкими квадратами и красными прожилками шоссейных дорог, испещренную цветными тактическими знаками.
— Где ваши танки? — спросил офицер.
Зубец склонился над картой, с клетки на клетку переводя пальцы. Где он захвачен? Ах, тут. Тогда танки — в этом месте, указал он на зеленую клетку в глубине лесного массива. Сколько? Много. Еще где? Здесь и здесь, ставил он красные крестики, обводя их кривой и захватывая с квадратный километр леса. И тут еще, отмечал он карандашом...
Переводя показания, Бануш не скрывал своего презрения. Еще? Больше не знает. Он же тыловик, связист. На передовую попал в первый раз — и уже в плену. Где полковой штаб? Тут, — указал Зубец на рощу в центре обороны. Глубокий блиндаж, все под землей. Можно пробить только тяжелыми.
Хауптман радовался: сам бог послал такого покладистого русского. Ценнейшие показания перед завтрашним боем.
Бануш едва сдерживался. Кто его тянет за язык? Каждое орудие метит. Выродок проклятый!
Наконец пленного увели, и Бануш отправился к себе. У него было такое состояние, словно он потерял что-то очень ценное...
Зубца заперли в домике, километрах в трех от передовой. Сюда отчетливо, как только бывает в горах, доносились разрывы мин и снарядов, треск пулеметов. Семен лежал на голом топчане и думал. Лучше б встать и ходить, ходить, а нельзя шевельнуться: истерзанное тело ноет. А душа вовсе изболелась. Приедет сегодня комдив и станет вручать награды. Вызовет Семена Зубца, а никто не выйдет из строя. Скажут, в плену. Задумался: верно ли поступил на допросе? Будет ли из этого какой прок?
Грохнул орудийный залп. Фашистские орудия где-то рядом. А чуть погодя уже били непрерывно — залп за залпом. Зубец испытывал удовлетворение — сколько зря снарядов израсходуют, и пусть гадают, откуда взялся такой полк. Может, с таким номером и во всех армиях нет.
Ночью его не тревожили. Но только задремал, с передовой донесся сильный гул боя. Всю ночь Семен чутко прислушивался к этому гулу. Стрельба подкатывалась все ближе и ближе. «Уж не наступают ли наши? — подбодрял он себя. — Нет, не должны. Значит, разведка. Пройдут ли?» С рассветом бой стих. А к полудню немцы вновь начали артподготовку. Зубец сразу понял, неспроста — будут наступать. Весь день он простоял у окна, словно отсюда можно что-нибудь видеть. Бой гремел все время на одинаковом расстоянии. Значит, не продвинулись.
А когда гул стих, Зубца снова повели на допрос.
— Ты обманул нас! — бросился к нему хауптман с кулаками. — В роще нет ни танков, ни орудий и нет вашего штаба.
— Были, — стоял на своем Зубец, выслушав переводчика. — Сам видел.
— Нет, ты мне скажешь правду! — постучал пальцами по кобуре офицер. — Душу выну, а скажешь. — Едва он взмахнул стеком, как конвоиры схватили Зубца, мигом сорвали с него шаровары с гимнастеркой и, бросив раздетого на пол, начали сечь плетьми. Еще никто и никогда не бил Семена, и им сразу овладела ярость. Хотелось кричать, царапаться, отбиваться, нападать самому, только сил у него уже не было.
— Будешь говорить? — приостановил офицер конвоиров.
— Буду, — ожесточился Семен, с трудом приподнимаясь на четвереньки и подползая к столу. — Буду, фашистский гад. — И, схватив со стола пресс-папье, запустил им в хауптмана.
Но хауптман, пригнувшись, увернулся от удара и коротко приказал:
— Расстрелять негодяя. Немедленно!
Сбитого с ног Зубца подняли и выволокли на улицу, поставив тут же у дерева вблизи блиндажа. Трое конвоиров с автоматами наготове выстроились напротив.
— Будешь говорить? — подступил к нему хауптман
— Напрасно стараетесь, ничего не скажу.
Офицер взмахнул стеком, и автоматчики дали длинную очередь. «Вот он, конец!» — вздрогнул Семен. Против воли в коленях билась обессиливающая дрожь, а к горлу подкатила слабость, от которой потемнело в глазах. Все же он устоял. Офицер еще раз взмахнул своим стеком, и снова залп. Зубец прижался спиной к белой березе и изо всех сил уперся ногами в землю. Тело его пронзила тупая боль, словно он поднял непосильное. Ему почудилось, что гимнастерка на груди взмокла от густой и липкой крови. «Теперь уж конец, — решил он, — совсем конец!»
— Стой! — услышал Зубец резкий голос. Открыв глаза, увидел еще одного немецкого офицера в чине полковника. Тот вплотную подошел к хауптману и о чем-то заговорил.
Семен провел рукой по лбу — она стала мокрой. Приложил к груди — никакой крови. Значит, инсценировка? Хотели запугать, сломить?
И вот его снова отвели в домик с железной решеткой на окне. Солнце уже скрылось за зубчатыми горами, и незаметно подкралась карпатская ночь. А Семен лежал, не смыкая глаз, лежал и думал. Добьют. Теперь обязательно добьют. Офицер так и сказал: «Это твоя последняя ночь». Как мало сделал он в жизни! Умереть бы так, как Матросов или как Зоя. Люди помянули бы добрым словом. Жаль, что не придется дойти до Берлина, и его, Семена Зубца, зароют где-то тут в горах. И конец всему...
За дверью вдруг послышались возня и поспешный скрип засова. Семен вскочил с топчана, прижавшись спиной к стене. Значит, конец!
