— Конечно, тебя, Зубчик, кого же еще?
— Ничего не понимаю.
— А тут все ясно: притворился он, будто сдается. Добрался до первых убитых немцев и из их автоматов отбился. Я сам не верил, а смотри, какой геройский парень.
— А дальше?..
— А дальше опять немцы, перестрелка. Ну и добили они Сахнова.
— Вот оно что! — протянул Зубец, и на лице его смешались два чувства: радостного изумления и тягостный горечи за смерть товарища.
Достав платок, Максим вытер ему лоб и губы, на которых выступили крупные капли пота.
— Ладно, ступай, Максим, а то врач пускать не станет. Только прошу, приди завтра.
В душе Семена все еще царило смятение. Вот он какой, Сахнов! А он, Зубец, считал его последним человеком, кислушей, черстводушным парнем, который никогда и никому не поможет. Как же он теперь виноват перед Сахновым и как обязан ему!..
На следующий день Семен несколько успокоился и обрел решимость, которой ему так недоставало вчера. Не откладывая задуманного, он попросил Максима взять бумагу и стал диктовать письмо родителям Сахнова.
«Дорогие мои! Горько и больно писать вам, а не писать нельзя. Смертью героя погиб ваш сын Семен Сахнов, погиб, свято исполняя воинский долг. Большое мужество и отвагу проявил он в бою». — И Зубец подробно описал все то, что произошло с их сыном. А чтоб утешить родителей, в конце письма написал:
«Я страшно горюю вместе с вами, дорогие мои, и прошу об одном — мужайтесь и крепитесь! Знаю, как тяжко и больно вам, но что делать.
Знайте, все друзья и товарищи вашего сына-героя сочувствуют вам.
Если выживу, я постараюсь быть вам родным сыном, чтоб хоть немного облегчить ваше горе. Знаю, Семена я не заменю. Но вы можете рассчитывать на мою заботу, на помощь и поддержку. Верьте, есть на фронте Семен Зубец, который с радостью станет вашим сыном».
— А ну перечитай, — попросил он Максима.
Якорев перечитал.
— Ладно, поправлюсь, еще напишу, — сказал Семен. — Дай подпишусь.
Потом он продиктовал письмо и жене Амосова.
— Ну погоди же, погоди! — часто дыша, ласково твердила Вера, едва удавалось ей высвободиться из объятий. Но слова уже были бессильны остановить Николу.
— Нет, ты скажи, мы будем вместе? — домогался он ответа.
Не отвечая, Вера не сводила с него блестящих глаз.
— Ну скажи же, скажи! — настаивал он снова.
В эти дни радостного наступления наших войск Вера словно стряхивала с себя тяжесть пережитого и постепенно становилась менее замкнутой и отчужденной. У нее изменился даже голос.
В нем появилась звонкая певучесть. Заразительная свежесть зрелой осени, цветы, какие по утрам ей приносили солдаты, чистое горное солнце — все пробуждало в ее душе сильные чувства жизни, и она не скрывала их, не прятала, как было совсем недавно.
— Хороший мой, — прильнула к нему Вера. — Разве не хочу того же?..
Никола порывисто притянул ее к себе.
— Только...
— Ну, что только? — забеспокоился он снова, чуть ослабляя руки.
— А как же он?.. — тихо выговорила она, опуская глаза. — Боюсь, станет между нами — и любви не будет.
— Неправда, — загорячился Никола. — Нет, нет! Наша любовь не оскорбит ничьей памяти...
— Ты же знаешь, как их обоих любила, — поднимая глаза, напомнила Вера, — очень, очень: и его, и Танюшку.
— Понимаю и знаю, та любовь не помешает нашей. Не помешает! — убежденно повторил Никола и почувствовал, как она доверчивей прижалась к его щеке. — И еще знаю, будет у нее сестренка, и тебе станет легче.
Они сели друг против друга, взявшись за руки. Истомленным лаской, им просто захотелось посидеть молча. Но шла минута за минутой, Никола снова начинал говорить об их будущем, и слушая его, Вера почему-то все вспоминала недавний вечер, когда решилось все сразу и бесповоротно, решилось как бы само собой. Просто победила любовь.
Петляя меж вековых сосен, горная дорога вывела полк к последнему карпатскому гребню. Позолоченное кольцо горизонта как бы раздвинулось, осело вниз — и взгляду необозримыми просторами, от которых отвык глаз, открылась трансильванская степь.
Преодолены Карпаты! Полку выпало форсировать их в трудном месте. Двести километров по прямой! Но боевой путь полка замысловато покружил по долинам и кручам и фактически трижды пересек горы.
Трансильвания по-русски значит Залесье: большая часть провинции действительно представляет собой как бы голый остров, окруженный лесистыми горами. Есть у нее и старинное звучное славянское название — Семиградье.
И снова бои, и бои уже за трансильванские города и села, до сих пор сохранившие черты старины: развалины замков, острые шпили церквей, крутые черепичные крыши.
Улицы местечка, через которое движется полк, полны народу. Придержав коня, Жаров поманил девчушку лет семи, поднял ее на руки, усадил в седло. Она что-то заговорила. Достав кусок сахару, майор протянул ей и осторожно опустил на землю.
— Моя побольше будет, — сказал он, оглядываясь на девчушку.
— И моя тоже, — вздохнул Виногоров, ехавший рядом.
На окраине к дороге вышла красивая румынка и, приблизившись к генералу, несмело протянула ему грудного ребенка.
