У Фомича неистощимый запас охотничьих историй и анекдотов. В них причудливо переплетается быль и небыль, и слушать его одно удовольствие. Не преминул он рассказать и про случай, как его вызволил из беды совсем незнакомый охотник. Фомич ходил на тигра, а зверь и подкараулил его на глухой тропе. Прыг с камня, и конец бы Амосову. А тут — грох выстрел! Сам Фомич выстрелить не успел. Огляделся — никого. Только у ног убитый тигр. Наконец незнакомец выбрался из чащи, поздоровался, осмотрел тигра, усмехнулся. Хорош! Потом запросто попросил хоть одну пулю. Свою последнюю он израсходовал, спасая незнакомого таежника...
В теснине по-прежнему было пустынно и тихо, и бойцам ничто не мешало слушать.
— И у нас был случай, — вспомнил Сахнов. — Напали волки на охотников. Один — на дерево, а другой не успел. Ну, волки — в клочья его! А тот, на дереве, и выстрела не сделал.
— Это прохвост, а не охотник! — возмутился Амосов.
— А что он мог?
— Как что, — так и закипел Зубец, — да ножом бы, прикладом, пулей защищать товарища. Вдвоем бы, глядишь, и отбились.
— В опасности каждый лишь о себе думает, — возразил Сахнов.
— Да ты что, рехнулся, что ли? — запальчиво наскакивал на него Зубец. — Забыл: все за одного, один за всех!
— Пословица — не закон всякому.
Фомич молча набивал трубку. Немного остыв, он заговорил снова:
— А ты, Сахнов, на месте того охотника тоже полез бы на дерево?
Сахнов пожал плечами.
— Смотря по обстоятельствам. Только на рожон не полез бы. Ну, жаль товарища. Зазря гибнет. А если ему все равно не поможешь?..
— Ох и философия! — сжимал кулаки Зубец.
— А чего подслащать, если горько. Я правду люблю.
— Ядовита твоя правда.
Зубец все кипел. Фомич не давал воли чувствам, сознавая, что горячность тут мало поможет. Сахнов же рассуждал совсем равнодушно. Ни злобы в нем не было, ни раздражения.
— Эх, сынок, сынок, — огорченно вздохнул Амосов, — такое говоришь, и ни стыдинки в глазу. Да я бы от таких слов сквозь землю провалился.
— У каждого свое, Гордей Фомич.
— Ох, не любишь ты людей, Сахнов! — покачал головой Зубец. — Право, не любишь.
— Чего ты в душу ко мне лезешь! — ополчился на Зубца Сахнов. — Не беспокойся. Кого нужно, люблю. А вот от попреков все нутро воротит.
— Ладно, сынки, спорить, — примирительно сказал Фомич. — По-моему, живи, чтоб люди сказали — добро!
— Как же, скажут они, — огрызнулся Сахнов.
— О хорошем, сынок, всегда скажут.
— А что хорошее, Фомич, и что плохое? Мне одно хорошо, вам другое. Разве можно уравнивать?
— Нет, Сахнов, зелен ты еще, оттого и горек. Ни ветром тебя не продуло, ни солнцем не обожгло, как надо. Оттого и гнильцо в душе.
Зубец припал вдруг к брустверу окопа и поглядел вдаль.
— Смотрите, — прошептал он, — немцы!
— К бою! — тихо скомандовал Амосов, и Зубец с Сахновым по ходу сообщения метнулись на свои позиции.
Атаковали немцы исступленно, и Фомич с тревогой посматривал на нишу с патронами. За час боя ее запасы почти иссякли. А тут еще кончился диск — перезаряжай снова. Не успел он вставить новый магазин, как неподалеку разорвалась мина. Фомич схватился за грудь. Его рука сразу же сделалась теплой и липкой. Угодил, дьявол!
Сахнов и Зубец подбежали к Амосову.
— Ранены, перевязать? — в один голос припали они к товарищу.
— Нет, нет, я рукой придержу бинт, отбивайтесь, — превозмогая боль, заупрямился раненый.
Зубец и Сахнов отстреливались, оставаясь поблизости. Фомич опустился на дно окопа и ощутил вдруг, как обмякло и ослабло все его крепкое тело.
— Сахнов, — крикнул он разведчику, — поди, сынок! Достань еще бинт. Вот так... а теперь ступай. Ступай, говорю...
Еще с минуту Сахнов смятенно глядел на раненого. Когда же он снова встал подле Зубца, тот молча взглянул ему в глаза. Сахнов покачал в ответ головой и, наклонившись к Семену, прошептал едва слышно:
— Кровь дюже хлещет.
Непонятная отрешенность вдруг освободила Фомича от боли. Его тело сделалось почему-то необычайно легким, почти невесомым. Он глядел на ласковое небо; оно казалось таким ясным и чистым, каким никогда не было раньше. Но едва он чуть повернулся туловищем, как боль резанула затяжелевшее тело. Дыхание сделалось прерывистым и хриплым. Легкое прохватило, что ли? Неужели конец?
Под яростным огнем разведчиков немцы откатились. Зубец горестно склонился над раненым. Лицо Фомича помертвело, под глазами появились синие круги.
— Гордей Фомич...
— Скажи Тарасу, Семен, не дошел, мол... Не судьба...
У Зубца выступили слезы. Он стирал их кулаком, не скрывая своего состояния. Дышать ему стало нечем. И у Сахнова перехватило горло, он зло стискивал автомат.
— Письмо, Семен, напиши... Старухе моей...
— Да что вы... — Зубец не договорил: голова умирающего сникла и обессиленно упала на грудь.
Немецкая атака усилилась. Семену вдруг обожгло правую руку, и она сразу же потеряла всякую силу. Перехватив ее бинтом, он продолжал стрелять левой.
Сахнов расстроился еще больше. Разве теперь сладить с немцами? Вынув пустой диск, он наклонился к нише. Почему пусто?
— Семен, патроны кончились! — прохрипел он, побледнев.
— Как кончились? — оторопел Зубец, тоже вынимая пустой диск.
