— А потом что было? Полина разговаривала по телефону, сидя на диванчике, она ругалась с отцом так громко, что все вокруг на нее оглядывались, и один из менеджеров даже думал подойти к ней и попросить выйти из помещения банка. Толику это было только на руку, что эта малышка привлекает внимание, будто бы была с ними в сговоре. Он тоже смотрел на нее, прежде чем махнул своим ребятам войти. У Чеслава, Хари Гинзбурга и Сережи были автоматы, Толик взял пистолет, потому что считал, что так он сохранит более холодный разум. Чеслав вырубил прикладом охранника, хорошо сработал, вы несколько раз выстрелили в воздух, уложили на пол и посетителей, и работников. Затем Сережа и Харя Гинзбург нашли менеджера, который должен был открыть им сейф, у него еще дрожала нижняя губа от страха, когда Сережа тыкал в него дулом. Вы с Чеславом остались контролировать зал, он ходил с автоматом по всему периметру, целясь то в одного, то в другого, а тебе вдруг приспичило взять заложника. То есть, заложницу, и конечно, ту самую, которая тебя привлекла, нашу дорогую Полину. «Вот бы пристрелил», — подумал тот самый менеджер, который хотел попросить ее выйти из помещения. Ты схватил свою Полину за волосы, поднял с пола и приставил пушку к ее виску. Потом ты услышал, что в соседнем помещении завывает пленный менеджер, ты так и не знаешь, что там произошло, но тебе это не понравилось. Ты крикнул Сереже вернуться, а Чеславу посмотреть, что там происходит. Они поменялись, а потом приехали менты, и ты знал, что это еще ничего, следующими появятся ребята типа твоего отца. Харя Гинзбург вдруг начал смеяться, ты слышал его приглушенно, но различал, что он повторял: «Руки вверх, это полиция». Ты, таща за собой Полину решил посмотреть, что там происходит, и довел ее почти до входа, как вдруг — бам! И только это «бам» вы с Полиной и помните! Дальше реальность для вас обрывается.
Она вспомнила все, и папин телефонный звонок, и кожаный диванчик, и недовольного менеджера. Были и мужчины в балаклавах, сначала Полина подумала, что это террористы, а только потом, что грабители. Она вспомнила Толика, только тогда она вовсе не знала, что это он, вспомнила выстрелы, и как он держал пистолет у ее головы и тихо говорил, что «это ничего, все будет хорошо», хотя прижимал к себе обидно и страшно. Помнила даже, как раздался взрыв. Может быть, фильмы подготовили ее к этому, и она сразу сообразила, что произошло, Полина даже могла припомнить, как падала вниз, и что-то еще упало сверху нее. А вот больше ничего и не осталось в голове — только бар и шум в ушах.
Полина думала, что заплачет, но от страха ее будто придавило каменной плитой, и она молчала. Она думала, а что же было потом? Они умерли и оказались здесь? А если нет, то, значит, ей оторвало ноги взрывом, будто она встретилась с огромной акулой, и теперь она бредит от кровопотери? А что будет с Толиком, его заберут от нее и посадят в тюрьму? Толик шмыгнул носом, а потом ей на макушку упала капля. Полина подумала, что он плачет, и подняла голову, чтобы посмотреть на него.
— Толенька, у тебя кровь, — растерянно сказала она.
Его глаза действительно слезились, а то, что у него текла кровь, Толик совсем не чувствовал. Он приложил руку к щеке, и его пальцы промокли и покраснели. Он проследил за влажным следам, который шел к волосам, — с его теменем было что-то не так.
— Да как же так, — сказал он, рассматривая кровь на своих пальцах. Ему не хотелось умирать, хотелось жить, причем жить хорошо, но сейчас вероятность пробитого черепа его только удивляла, а не пугала.
— Как же так, Полина, как же так я с тобой. Ты же хорошая, светлая, смешная, акул любишь, и такая нежная со мной была, а я тебя затащил с пистолетом у головы туда, где нас, может быть, взорвали.
— Может, взорвали, может, не взорвали, этот говнюк ничего еще толком не прояснил. И я почти и не была нежной, в основном, наоборот. То есть, ты, конечно, совершенно не прав, тут и спорить нечего, но нам сейчас не до этого, тебя нужно полечить.
Полина пыталась разгрести его волосы, чтобы посмотреть на рану, но она нервничала, то и дело убирала руки или начинала стирать кровь ребром ладони с его лба и щеки.
— Да она больше не течет, только намочила меня. Для эффектности, да, Лазарь?
Он действительно не чувствовал, чтобы с его раной происходило что-то нехорошее.
— Да, мне кажется, ты практически здоров.
— Лазарь, дай еще лед! Или подожди, у тебя есть аптечка?
Толик снова обнял Полину, мол, все хорошо. Хотя на самом деле все не было хорошо, все было не так с его головой, и ранка тут была не при чем. Что он делал и зачем жил, и почему ни он, ни его никто не любил, во всех ответах на эти вопросы заключалось его настоящее повреждение головы.
— Но у тебя там кровь, — еще раз повторила Полина.
— Да и хер бы с ней. Вон лучше смотри, на сцену певица выходит, вечеринка продолжается.
Свет на сцене действительно загорелся, певица вышла в просторной белой пижаме, а ее золотые локоны были собраны в тугой хвост на затылке.
— Какая к черту певица.
— Как мы ее с тобой не любим.
