— Мать Полины, глубокоуважаемая Лидия Николаевна, в последние месяцы стала выправляться. В сопровождении своего мужа, уважаемого далеко не всеми, но зато очень глубоко, теми, кто все-таки его почитает, она стала снова посещать театры и выставки, по вечерам они вместе смотрят кино по кабельному телевидению, а детские голоса перестали вызывать у нее желание исчезнуть или, по крайней мере, заплакать. В муже она нашла опору и поддержку, и как бы ей не было стыдно, она по-прежнему боится видеть свою живую активную дочь, которая непроизвольно напоминает о ее материнской трагедии. Но она старается, старается, всем мы стараемся ради близких людей. Что же касается самой тебя, Полина, то ты, как в чем-то самостоятельная взрослая девочка проживала в своей квартире и ходила на работу, конечно, не без папиных средств. Но это ты и сама все помнишь.
Она едва заметно закивала, отчего-то ей было противно слушать, как Лазарь пересказывает ее жизнь. Ему все это было весело, а ведь даже самые хорошие жизненные периоды для нее не были шуткой.
— Она посещала психотерапевта по новомодному совету Юлии, ходила с ней в кино и музеи, и выбирала с ней бутылочки и распашонки. Полина оттягивала момент примирения с Витенькой и вместо того, чтобы изучать литературу на английском языке про подводную съемку, читала статьи про акул, китов и крокодилов, смотрела про них передачи и даже записалась на занятия дайвингом. В один прекрасный момент, в который бы ее психотерапевт был бы вправе напиться от счастья победы, она все-таки решила присушиться к его совету и определить для себя, что ей нравится в своей жизни, а что нет. И как ты, Толик, не удивишься, в список со знаком плюс вошли акулы, киты и крокодилы. А еще пираты, роллы, море, корабли, и, как бы ей самой это не было странно, Владивосток. И вот крокодилов и пиратов в этом прекрасном городе можно было найти, только если, ну очень постараться, а вот остальное вполне укладывалось в понятие о Владивостоке. Полина посмотрела вакансии в научных институтах и даже сделала несколько звонков — работа для нее нашлась довольно быстро. Среди молодежи наука нынче не столько популярна. Оставалось потребовать у папаши квартиру во Владивостоке. Когда он узнал об этом замечательной идее, он не был в восторге. Вместо Владивостока он стал предлагать ей домик в Толедо, у него были неплохие связи в Испании. Но Толедо, вся Испания и даже Средиземное море, по словам Полины, должно было катиться к херам, причем собачьим, и она ни в какую не соглашалась ни на что, кроме Владивостока. Не то чтобы Петр Борисович был не патриотом, но вот Владивосток ему конкретно не нравился, возможно, еще его пугали расстояния. Идя на попятную, он предлагал Полине домик даже в Сочи, но он катился сразу туда же, куда и вся Испания со Средиземным морем. Тогда Полина решила продать свою московскую квартиру. Но так как она отродясь не занималась оплатой коммунальных услуг и вообще в глаза не видела никакие документы, связанные с ее жилплощадью, она только тогда узнала, что квартира оформлена не на нее, а на отца. Страшно злая она в очередной раз переругалась с отцом, даже грозилась сдать его в полицию, и, пока не поздно, она решила отправиться в банк и снять все папашины деньги со своих счетов, пока он не заблокировал и их. Она понимала, что на квартиру во Владивостоке ей этого не хватит, но на то, чтобы снимать и жить в первое время, вполне. И вот она отправилась в банк.
Последняя фраза вызвала мурашки у Полины по всему телу. Она чувствовала, как напряглись плечи и у Толика. Эта история ею забылась, она помнила только смутное желание перемен, а ощущение, что она в ссоре с отцом она принимала за постоянные отношения, в которых они состояли. Теперь она вспомнила, но она знала, что это еще не все. Она почувствовала, как ее сердце колотится будто бы где-то в висках, а воздух в баре показался тягучим, он с трудом просачивался в легкие.
— И что же случилось в банке? — с трудом спросила она.
— Вам не кажется, что если бы мы были в театре, после моей последней фразы неплохо было бы пустить угнетающую музыку? К событиям в банке мы еще перейдем. Сначала поговорим о Толике.
— Давай поговорим.
Речь Лазаря постепенно ускорялась, он говорил на приподнятых тонах, и то и дело между его слов проскальзывала улыбка.
