Толику пошел тринадцатый. За лето вытянулся, похудел. Сергей Сергеевич говорит: нужен спорт, воздух, а родители парня взаперти держат. Но что поделать, если Толик за город ни в какую? Все мастерит и мастерит кораблики. Откуда такая страсть? Кухню замусорил щепками, винтиками, полы перемазал красками. На городском конкурсе юных техников его модель атомного ледокола «Ленин» признана лучшей и ныне красуется на выставке во Дворце пионеров.
Толик щеголяет дома в красном спортивном костюме и шумно изощряется в полемике с девятилетним пузаном Генкой из соседней квартиры о дальних межпланетных плаваниях: на орбиту в космос запустили еще один искусственный спутник Земли. «Плотные слои атмосферы… невесомость…»
— Эх ты, дурачок! — подтрунивает Толик. — Спутника от ракеты не отличишь.
— Тоже мне Циолковский! — как умеет защищается Генка.
— Сдам-ка я вас обоих в милицию, — укрощает их пыл Дарья Платоновна.
— Его лучше сдайте, — пальцем указывает Генка, — чтоб не задавался.
Спутник… Циолковский… Дарья Платоновна прячет улыбку. Разве девятилетним сейчас девять лет?
…Лето Ольга провела в Кустанае. Возвратилась — на улицах Ветрогорска мглисто. Дождь. Мелкий, зябкий. Садиться мокрой в трамвай — ни малейшей охоты. Но что делать — пришлось. В вагоне старушка уверяет соседа — рослого военного, что атомные взрывы меняют климат, что не следует покупать атлантическую сельдь.
Ольга вышла из трамвая на остановку раньше, а дальше к институту — пешком. У перекрестка столкнулась с Евгенией Владимировной. Пошли рядом. Ольга в болонье, Глебова — под зонтом. Ольга искоса поглядывает на нее, рослую, крупно шагающую. Лицо как у манекена на витрине: гладкое розовое, но неживое — муляжное. И чуть нагловатое.
Срезая путь, подошли к институту не с главных ворот, а с тыла. Вдоль ограды, втянув обнаженную голову в воротник пальто и облапив рукой шею Леночки, прогуливается Петь. Рассекая кистью воздух, что-то горячо ей доказывает. Леночка вся какая-то поникшая, усталая, послушно кивает в ответ.
Гардеробщик принял из рук Ольги шуршащую влажную болонью. Перевесил другие вещи подальше.
Иной день стоит недели, иной, сколько ни понукай себя, прахом проходит. С утра — никаких спешных дел, но снова вывел из строя Смагин.
— Ерундовая работенка, — сказал он о труде Зимнева по кольмонтажу чаши водохранилища, — на выброс в корзину.
— Почему? Ведь его вариант дал огромную экономию!
— Виноват, Олюшка. Забыл, что при вас о Зимневе…
Стычки Смагина с Зимневым участились. Зимнев вышел на пенсию, но продолжает работать без материального вознаграждения. Рано утром появляется он в лаборатории, задумчивый и угрюмый, как всегда. Скупой на слово, как всегда. «Суворов в гидротехнике, и как Суворов прост», — сказал о нем Гнедышев.
Однажды в споре Парамонов указал глазами на его согнутую спину:
— Давайте спросим арбитра: у нас ведь работает такой ученый, пренебрегать мнением которого грешно.
— Он у нас работает на птичьих правах, — усмехнулся Смагин.
— Вы, вероятно, хотели сказать… на коммунистических началах? — холодно отрезал Парамонов.
Время вроде бы подменило Смагина. Незаметно и зло. Зашершавилась сеткой морщин шея, на щеках появились «собачьи ямки». А все гарцует, как цирковой конь. Лупоглазо рыщет: «Женечка, где вы?.. Женечка…» Попался наконец-то на удочку Морской окунь!
В нем обнаружились зависть и подозрительность. Когда Зимнев подарил ему свою монографию, выдвинутую на Ленинскую премию, нехотя взял ее, раскрыл, пробежал предисловие и тут же захлопнул. А после сказал:
— Личное мое мнение, Олюшка, эту книгу нельзя считать достойной Ленинской премии.
— Почему?
— Она отражает всего лишь маленькую долю трудов, выполненных сотрудниками нашей лаборатории.
Но, прочитав ее иронический взгляд, затормозил:
— Лучше было бы никого не выдвигать.
Видно, здорово уязвляет авторитет коллеги, который по творческой направленности гораздо выше его. Во всяком случае, Смагин принимает все меры, чтобы отделаться от Зимнева и обеспечить себе в лаборатории монополию.
У Леночки Елкиной тоже негладко. Что-то явно стряслось у нее. Допускает небрежности, неточности, переводя чертежи на кальку; упрекнешь — озлобляется, что никак на нее не похоже. Поначалу щадила ее: жаль застенчивую девушку. Но вот пожаловались на нее сразу трое. Опять-таки из-за расхождения копий с чертежами.
— Пойдем ко мне, — позвала Ольга, положив ладонь на ее плечо.
Леночка испуганно оглянулась. Тонкие пальцы застыли на кальке.
— Идем, — повторила Ольга и, чтобы не объясняться здесь, в чертежной, ушла к себе.
Сели к круглому столику. На нем графин с водой и стакан. Окно полуоткрыто. Ветки с каплями влаги на редких пожелтевших листьях, раскачиваясь, стегают по стеклу.
Леночка положила перед собой на колени журнал «Огонек». Это, видимо, позволяет ей слушать, не поднимая глаз.
— Стыдно за свою неряшливость, за то, что на тебя жалуются?
Отшвырнула журнал. И вдруг заплакала. Тихий плач ее надрывнее вопля.
— Ну перестань же. Впредь будешь аккуратней, да?
— Я, Ольга Фоминична… У меня все валится из рук. Я… — И после напряженного молчания: — Я… жду ребенка.
