У тебя, Сергей Сергеевич, за плечами около сотни трудов. Через твою кафедру прошла армия врачей. Некоторые уже сами в профессорах. Преподавал. Лечил. Десятки лет раздумий, исканий. «Угомонись!» Но можно ли бросить тебя, профессор Зборовский, на съедение бабкам, вяжущим чулки на садовых скамейках?
…К приходу Николая Сергея Сергеевича на месте не оказалось.
— Он в прозекторской, — сказала сестричка. В руках ее трубкой мензурки: воткнуты одна в другую.
Пошел указанным путем через галерею. Отца нагнал у выхода во двор. Разговаривает с девушкой в белом халате. В кулачке у нее зажат плеткой фонендоскоп. Белесые волосы стянуты конским хвостом. На лбу они лохматятся челкой до густо намалеванных черных бровей. Ноги копытцами: неимоверной высоты каблуки.
— Ты видел, Николай, эту докторшу? — спросил, как только распрощался с ней. — Каково впечатление?
— Пожалуй… некрасива.
— Тенти-бренти — коза в ленте! Ты слышал наш разговор?
— Нет.
— «Я, — говорит она, — у вас, Сергей Сергеевич, на кафедре вот уже четыре месяца. Дайте какую-нибудь темку для диссертации». Понимаешь: «темку», «какую-нибудь»! Спрашиваю ее, зачем она вам? А она, ничуть не смущаясь: «Как же иначе? Мне без кандидатской никак нельзя. Кандидаты зарабатывают больше».
Рассказывая, отец горячился. И, когда вошли в кабинет, первое, что сделал, дернул за шнур — откинулась фрамуга. Седой пушок окаймляет его гладкую, с желтизной, лысину. Густая щетина белых бровей. Зыбкие мешки под глазами.
Сложная миссия — сообщать близкому человеку о вероломстве сына. Олька наставляла: «Подготовь осторожно». Легко сказать — «подготовь».
Отец раздражен. Раздражен совсем другим:
— Если бы за кандидатские и докторские меньше денег платили, в науку не прорывались бы карьеристы. Самое страшное, когда на ученые степени претендуют голые короли… и королевы, вроде вот этой…
Заговорило радио. Сергей Сергеевич ослабил звук. В кабинете, несмотря на полдень, мрачно. А за окном, по ту сторону улицы, солнце лижет пологие ступени и каменные спины двух львов.
— Становление ученого, Николай, это не погоня за степенями, не профессорская должность, оно в том, что ты действительно приобщен к поиску. Пусть твое открытие крохотно, но наука и есть итог многих открытий… Посмотри-ка на свою Ольгу. У нее две радости: одна — семья, а другая — ЭГДА, плотины…
Николай заполнил наступившую паузу:
— Мне надо поговорить с тобой…
— Случилось что-нибудь?
— Да.
…Сергей Сергеевич некоторое время стоял молча. Потом зашагал вдоль стола. Медленно, неуверенно, будто по висячему мостику:
— Проглядел… Сына проглядел. — И вдруг весь затрясся, крича: — Как можно вот так… оборвать… с домом… с родиной… — Затем глухо, словно притиснули ему грудь: — И сделать это хотел мой сын?.. Родину не ищут. Она в тебе. Ей отдаешь, в ней хочешь видеть все лучшее. Никогда от нее не откажешься.
Весна в этом году не пришла — приволоклась. Высунется солнце сквозь тучи, а они уже снова бегут, прикрывают его, не дают подсохнуть панелям. Выйдешь утром в плаще, возвращаешься — хоть в шубу влезай. И все же зеленеет.
Много весен встречала Дарья Платоновна. Случались и такие горькие, что вслух простонешь: не до весны! А теперь все есть для счастья, но дважды молоду не бывать. Все сделала бы глазами, да не те силы, не те.
— Бери расчет, — наступает Толик. — Эх, и порыбачим в Комаровке! Сдавайся, бабка!
«Бери расчет». А как уйти от дела, которому полвека отдала?.. Посидит она дома недельку-другую, и снова — на работу: там, в шкафу, всегда висит наготове ее свеженький белый халат. Наденет его, привычно заправит рукава кофточки под обшлага, чтобы не виднелись, и пройдет по палатам. На сестринских постах заглянет в стерилизатор — так ли кипятят шприцы? А если в материальной затор, сама подключается: накрутит столько тампонов, что практикантки-сестры диву даются.
Так противоборствовала Дарья Платоновна старости. Так подошел час, когда уже не смогла больше встать. Подкрадывался незаметно, заметила — поздно. Утром вышла на улицу. Что было дальше — не помнит. Открыла глаза: солнце застряло в телевизионной вышке и хлещет оттуда фонтанами лучей. Во рту холодный привкус металла. Голова ее лежит у кого-то на коленях. В уши ворвался галдеж:
— Дайте ей пить…
— Пока «скорую» дождешься — помрешь…
— Вот вода. Газированная.
Желанный глоток. Потом оттолкнула стакан. Знакомый звук сирены «скорой помощи». Белый халат врача заслонил небо.
— В больницу? Не надо! Домой меня, только домой!..
Соседи вмиг окружили машину:
— Кого это привезли?
— Да ведь это наша Дарья Платоновна!
— Тише!
Каждый предлагал свои услуги. Кто-то пошире распахнул дверь квартиры. Кто-то попридержал ее голову, когда несли на носилках. Впервые принимала помощь — обычно оказывала ее другим. И сама не подозревала, что имеет столько друзей.
— Вот я и до постели докатилась, — ответила на встревоженный взгляд прибежавшего домой Николая.
Из комбината, с места работы, прислали врача.
— Лечь в больницу? — отмахнулась. — Незачем. Так и пишите: «Случай запущенный… Поздняя обращаемость».
