Из избенки, стоявшей напротив, вышел высокий седой бородач в белой, по-толстовски подпоясанной рубахе.
— Дедка, — подозвал его следователь. — Кто живет здесь?
— Че-о? — старик почесал бока и стал медленно переходить дорогу. Остановился у обочины, с опаской косясь на собаку. — Убери свово зверя.
Проводник попридержал пинчера за ошейник.
— Я спрашиваю, чья изба? — повторил Кедров.
— Известно чья. Поначалу фершалова была, Андреянова, теперича — Дашкина, Даши Колосовой.
— А сама-то она где?
— Вчера чуть свет на телеге за ней приехали. Куда-то увезли. Нонче у нас Дашка-то и за фершала, и за доктора.
Пинчер стоял выжидающе. Когда проводник отпустил ошейник, побежал. Поначалу было сунул морду в чью-то подворотню, потом пересек наискось дорогу. Ищейка вела, часто дыша, ускоряя бег. Обогнула угол недостроенной избы и — рывком на огороды. Под рослым подсолнухом, глазевшим на солнце желтым блином, остановилась. Дальше, как ни понукал проводник, не пошла.
Возле амбара на кольях сушатся опрокинутые вверх дном чугуны, глиняные горшки, дойник и даже четвертная бутыль. Деревянные кадушки, наново стянутые обручами, ждут свежих посолов. Длинный ларь уставлен ситами, решетами, одно на другом. Сколько их всего-то нужно в хозяйстве? А тут — штук двадцать — тридцать.
Возможно, потому, что подошел сюда не прямыми путями, а теми, что вела собака — через огороды, — следователь не сразу узнал крепкий бревенчатый дом. Лишь увидев на гребне черепичной крыши деревянного петуха с воинственно поднятым хвостом, сообразил: старостин дом.
Время подходило к полудню. Комаровка полыхала жаром. Необычный приход людей с ищейкой ни у кого в соседних избах удивления не вызвал: на то и староста, чтобы к нему всякие власти ездили. И только Фомка Голопас соскочил с воза, доверху набитого снопами, и, любопытствуя, задержался около калитки.
Кедров постучал в ставню ближайшего окна. Никто не отозвался.
Загремела цепью огромная овчарка. Завидев надменного черного пинчера в сопровождении неведомых пришельцев, на миг обалдело уставилась на него, затем угрожающе зарычала. Собачий лай был охотно подхвачен в соседних дворах. Пинчер отскочил назад, оскалился: присутствие еще одной собаки раздражало его.
Закудахтали куры.
За дверью — зычный бабий голос:
— Чего расшумелись? — Узнав пришедших, Кучерявиха смягчилась: — Пожалуйте, дорогие гости, проходите. А я вовсе к утру расхворалась.
Кедрову стало не по себе: больна, а они тут…
Темные сени отдают запахом перебродившего кваса. Старостиха отдернула одеяло, которым было занавешено окошко горницы. Пыльная полоса света легла на пол, на красный комод, на стол, покрытый скатертью в крупную клетку. Окаймленный вышитым полотенцем лик спасителя глядит уныло, слезливо. И сама Кучерявиха, словно родственница ему, скорбно вскинула глаза под образа.
— Не взыщите, милые люди, за непорядок.
Быстро сдала крепкой крепости старуха: бегство невестки, видно, не прошло бесследно. Такие события на деревне редки. Неладное черным пятном легло на дом старосты: почему молодица ушла? Может, муж ейный порченый?
— Ославила нас, вертихвостка. От законного супруга сбегла… Куда? К кому? Людям срам признаться. А Ефимушка, дурень, убивается, что угорелый мечется. — Кряхтя, ухватилась рукой за косяк двери и, пошатываясь, вышла в соседнюю комнату.
Пришел Соколов. Следователь кивнул ему: пройдем к ней.
Кроме кровати, кованого сундука и самопрялки, во второй комнате ничего лишнего. Старостиха лежит, утонув головой в подушках.
— Что болит, хозяюшка? — спросил доктор.
— Все косточки перебирает, вся больная.
Смутился ли старушечьего тела, или кружевной рисунок чем-то приглянулся, но Кедров вдруг пристально уставился на подзор. Всерьез взял себе в голову, что найденные части трупа, топор в картофельной ботве близ Дашиной избы и бурые пятна на кружевах подзора имеют связь между собой.
Ищейка привела к избе Даши Колосовой и сюда… Произвести обыск? А вдруг подозрения напрасны? Незаслуженно опозорить старосту. Или того хуже — беззащитную сироту?
И все же следователь рискнул…
Урядник, проводник, двое понятых: кузнец с соседнего двора и пришканделявший с улицы Фомка. Кузнец стоял в сенях напуганный и самый разнесчастный, а Фомка не спускал глаз со следователя и ищейки, словно с экрана иллюзиона, куда, случалось, задарма протискивался по дружбе с Харитоном.
Полдня Кедров, урядник и проводник пробыли в избе у Колосовой и у Кучерявого. Изрыли щупами землю в сараях, на огородах, в амбаре. Все перерыли в комнатах, кладовках. Осмотрели табуреты, стулья, кровати, комод и даже… золу в печи. Кое-что уносили в чулан дома старосты и складывали там. Чулан урядник тут же замыкал на замок.
— Ищи!.. Ищи!.. — снова и снова понукал проводник собаку. Она тыкалась носом то влево, то вправо. Зорко наблюдавший за ней Фомка впервые проникся уважением к этому вышколенному представителю песьего рода.
Потом, как полагается, произвели опись всего, что могло бы стать «вещественными доказательствами».
